A- A A+

На главную

К странице книги: Мойес Джоджо. После тебя.



Джоджо Мойес

После тебя

Jojo Moyes

AFTER YOU


Copyright © Jojo’s Mojo Limited, 0015

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency

All rights reserved


© О. Александрова, перевод, 0015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 0015

Издательство Иностранка®


* * *

Посвящается моей бабушке Бетти Макки



Глава 1

Здоровяк в дальнем углу бара обливается пóтом. Он сидит, по-свински склонившись над стаканом с двойным виски, и то и дело оглядывается на дверь. В безжалостном электрическом свете его покрытое испариной лик промозгло блестит. Он маскирует прерывистое полипноэ тяжелыми вздохами и снова возвращается к своему напитку.

– Эй, можно вас?

Я поднимаю зеницы от бокала, что безотказно вытираю.

– Нельзя ли повторить?

Мне хочется сказать ему, что это не самая хорошая суперидея и выпивка вряд ли поможет. От нее довольно только лишь хуже. Но он громадный парень, до закрытия осталось пятнадцать минут, и по правилам нашей компании автор не могу отказать клиенту. Поэтому мы подхожу к нему, забираю его стакаш и подношу к глазам. Он кивает на бутылку.

– Двойной, – говорит он, смахивая мясистой рукой пена с лица.

– Семь фунтов двадцать пенсов, пожалуйста.

Вечер вторника, без четверти одиннадцать, пространство действия – ирландский предметный пивнушка в аэропорту Лондон-Сити под названием «Шемрок и кловер», какой имеет такое же соотношение к Ирландии, как Махатма Ганди. Бар закрывается от червон минут позже жизнедеятельность последнего самолета, и на данный момент, не считая меня, после этого исключительно тяжкий молодожен особа с ноутбуком, две веселые дамочки за столиком боец двуха и мужик с двойным «Джемисоном» – пассажиры задерживающихся на сорок минут рейсов SC 107 на Стокгольм и DB 224 на Мюнхен.

Я на боевом посту начиная с полудня, так как у моей сменщицы Карли прихватило утроба и она отпросилась домой. Вообще-то, я не против. Я спокойно задерживаюсь допоздна. Тихонько мурлыча себя под нос мелодию из «Кельтских свирелей Изумрудного острова», книга третий, я подхожу к столику часть двушник оккупировать стаканы у женщин, рассматривающих подборку фотоотпечаток на телефоне. Судя по несдержанному смеху, обе под хорошим градусом.

– Моя внучка. Пять дней от роду, – сообщает ми высокая блондинка, когда-никогда пишущий эти строки наклоняюсь за ее стаканом.

– Прелесть, – улыбаюсь я.

Все младенцы для меня на одно лицо.

– Она живет в Швеции. Я там до этих пор ни разу не была. Как-никак, но все же требуется повидаться со своей первой внучкой, а?

– Мы обмываем ножки малышки. – (Очередной вспышка хохота.) – Может, выпьете с нами за ее здоровье? Ну давайте же! Расслабьтесь уж на что на пять минут. Вдвоем нам эту бутылку ни за что не осилить.

– Упс! Нам пора! Пошли, Дор.

Увидев извещение на табло, они собирают достояние и нетвердой походкой, что заметно, наверное, только мне, направляются к выходу.

Я убираю их стаканы на барную стойку и зорко оглядываю неф в поисках грязной посуды.

– Неужели вы ввек не хотелось? – Женщина, что пониже, оказывается, вернулась за паспортом.

– Простите?

– После окончания смены прекратиться неразлучно со всеми на посадку. Сесть на самолет. Мне бы верно хотелось. – Она снова смеется. – Каждый чертов день, всех благ спирт неладен!

Я отвечаю им профессиональной улыбкой, способной умолчать сколько угодно, и поворачиваюсь к барной стойке.


А вокруг сделано изо всех сил закрываются на ночь магазины беспошлинной торговли, опускаются стальные жалюзи, пряча от посторонних зеницы дорогущие сумки и шоколадки «Тоблерон» для экстренных подарков. Мерцают и потихоньку гаснут огни у выходов 0, 0 и 11, направляющих в ночное юпитер последних путешественников. Конголезка Вайолет, местная уборщица, хоть сколько-нибудь раскачиваясь при ходьбе и поскрипывая резиновыми подошвами туфель, толкает ми встречу по сияющему линолеуму свою тележку.

– Вечер добрый, дорогуша.

– Вечер добрый, Вайолет.

– Милочка, не дело засиживаться в этом месте допоздна. Тебе приходится оказываться на флэту рядышком с теми, кого любишь, – всякий присест название в слово повторяет она.

– Да нет, безотлагательно не так полоз и поздно, – и оный и другой однова вокабула в слово отвечаю я.

Она одобрительно кивает и катит тележку дальше.

Серьезный Молодой Человек с Ноутбуком и Потный Любитель Скотча ушли. Я заканчиваю со стаканами и закрываю кассу, в двойном размере пересчитывая деньги, чтобы список в кассе совпала с пробитыми чеками. Я делаю пометки в гроссбухе, проверяю пивные насосы, отмечаю продукты, требующие дозаказа. И тут как из неба свалился обнаруживаю куртку толстяка на барном стуле. Подхожу рядом и поднимаю тараньки на монитор. Ага, то-то и оно начнется сажание на рейс до Мюнхена, если я, конечно, готова лететь за владельцем куртки. Я снова смотрю на монитор и медленно подхожу к мужскому туалету.

– Эй! Есть кто-нибудь?

Голос, что слышится в ответ, сколько-нибудь задушенный, с истерическими нотками. Толстяк, подло склонившись над раковиной, плещет себя в лицо водой. Вид у него – пригожее в гроб кладут.

– Что, уже объявили посадку на мой рейс?

– Посадка исключительно начинается. У вас до этого времени в запасе под масть минут.

Я собираюсь уходить, но что-то меня останавливает. Мужчина буравит меня горящими от волнения бусинками глаз. Затем качает головой.

– Нет, я не могу сие сделать, – говорит он, до черта бумажное ручник и вытирает лицо. – Не могу возвыситься на борт самолета. – (Я терпеливо жду.) – Мне надо протекать на встречу с новым боссом, а я не могу. И я не решился сказать ему, что боюсь самолетов. – Он покачал головой. – Ужасно боюсь.

Я закрыла за собой дверь.

– А в чем заключается ваша новая работа?

– Э-э-э… – моргает он. – Автозапчасти. Я новый старший начальник по запчастям для тормозов в «Хант моторс».

– Похоже, классная работа. Значит, у вас есть… тормоза.

– Я уже давнёшенько в этом деле. – Он с усилием сглатывает. – Вот почему мы не хочу погореть в огненном шаре. Я реально не хочу погореть в парящем в воздухе огненном шаре.

Меня где-то и подмывает сообщить ему, что это будет скорее падающий, чем парящий в воздухе пылкий шар, но я прежде прикусываю язык. Он снова споласкивает вплавь лицо, и я подаю ему до настоящий поры одно бумажное полотенце.

– Благодарю. – Он опять дискретно вздыхает и выпрямляется, воочью пытаясь одолжить себя в руки. – Спорим, вам еще не доводилось видеть, с намерением жених дядько вел себя как форменный идиот, да?

– По четыре раза на дню. – (Его крошечные глазки становятся отнюдь круглыми.) – По четыре раза на дню ми необходимо цеплять для крючок кого-нибудь из мужского туалета. А причина у всех одна: паника летать. – (Он удивленно моргает.) – Но, видите ли, как я не устаю повторять, ни один самолет, вылетевший из этого аэропорта, еще ни разу не потерпел крушения.

От неожиданности молодой человек даже если втягивает шею в воротничок рубашки.

– Да неужели?

– Ни один.

– И даже никакой… самой маленькой аварии на взлетной полосе?

Я решительно качаю головой:

– На самом деле после этого смурь зеленая. Люди улетают по своим делам и через пару дней возвращаются. – Я спиной пытаюсь отворить дверь. К вечеру в этих уборных запах ой-ей-ей. – Да и вообще, собственной персоной автор считаю, что с вами могут привестись товары и похуже этого.

– Ну, полагаю, вы правы. – Он обдумывает мои плетение словес и осторожно косится на меня. – Значит, четверик раза на дню, так?

– Иногда инда чаще. А теперь, с вашего позволения, мне действительно время назад. А то, не дай бог, решат, примерно ваш покорнейший слуга как бы зачастила в мужскую уборную. – (Он улыбается, и я вижу, каким возлюбленный может присутствовать при других обстоятельствах. Энергичный человек. Жизнерадостный человек. Человек, с удовольствием заправляющий поставками импортных автозапчастей.) – Знаете, мне кажется, уже объявили посадку на ваш рейс.

– Так вы считаете, со мной безвыездно хорош в порядке.

– С вами до сей времени хорош в порядке. Это очень безопасная авиалиния. Считайте, что вы без затей вычеркнули из жизни пару часов. Смотрите, SK 091 приземлился пяточек минут назад. И когда ваш брат пойдете к нужному вас выходу, то непременно встретите стюардов и стюардесс с прибывшего борта. Вот увидите, они будут как мясо небесная гагарить и болтать, фактически для них тяга на самолете – все равно что-то турне на автобусе. Некоторые из них делают по два, три, фошка рейса в день. Они ведь не полные идиоты. Если бы было небезопасно, стали бы они рисковать, а?

– Все равно который поход на автобусе, – повторяет дьявол за мной.

– Только несравненно побольше безопасная.

– Это уж точно. – Он поднимает брови. – На дороге невпроворот придурков. – Я киваю, а он поправляет галстук. – И это классная работа.

– Стыд и позор, неравно ваша милость упустите ее за этакий ерунды. Главное – совершить узловой шаг, а потом вам привыкнете.

– Очень может быть. Благодарю вас…

– Луиза, – подсказываю я.

– Благодарю вас, Луиза. Вы очень добрая девушка. – Он вопросительно смотрит на меня. – А как насчет того… в надежде вас согласились… способом со мной выпить?

– Я слышу, объявляют посадку на ваш рейс, сэр. – Я открываю дверь, пропуская его вперед.

Он кивает и, дай тебе сохранить в тайне неловкость, с шумом хлопает себя по карманам:

– Все верно. Конечно. Ну… мы пошел.

– И не забывайте о тормозах.

А буквально вследствие двум минуты позднее его ухода я обнаружила, что он заблевал третью кабинку.


Домой моя персона возвращаюсь в четверть второго. Стараясь не смотреть на свое воссоздание в зеркале лифта, я вхожу в притихшую квартиру. Переодеваюсь в пижамные варенки и толстовку с капюшоном, открываю холодильник, достаю бутылку белого вина, наливаю в бокал. Вино такое кислое, что больно губам. Изучив этикетку, я понимаю, что забыла заткнуть бутылку пробкой, но затем решаю наиболее не заморачиваться по этому поводу и с бокалом в руке плюхаюсь в кресло.

На каминной доске двум открытки. Одна – приветствие с днем рождения от родителей. «Лучшие пожелания» от мамы для меня в точности бистури острый. Вторая открыточка от сестры. Сестра сообщает, что собирается нагрянуть с Томасом на уик-энд. Открытка шестимесячной давности. На автоответчике двушник сообщения. Одно от дантиста, другое – нет.

Привет, Луиза. Это Джаред. Мы встречались в «Грязной утке». Ну, мы с тобой о ту пору единаче перепихнулись. (Сдавленный неуклюжий смешок.) Это было… ужели твоя милость понимаешь… В общем, мне понравилось. Как насчет того, воеже повторить? У тебя принимать мои координаты.

Когда в бутылке ни ложки не остается, я прикидываю, не сбегать ли за новой, но очень не хочется сходить из дому. Не хочется в очередной крат ослушивать шуточки Самира из круглосуточного магазинчика по поводу мои пристрастия к «Пино гриджио». Да и вообще, не хочется ни с кем разговаривать. Внезапно на меня накатывает смертельная усталость, но при этом автор настоль перевозбуждена, что даже коли и лягу в постель, то все непропорционально не усну. Я вдруг вспоминаю о Джареде, в частности о том, что у него странная очертание ногтей. И с чего сие меня нечаянно стали входить в сердце чьи-то странные ногти? Я обвожу глазами голые стены гостиной и неожиданно понимаю, что мне в пожарном порядке нужно на свежий воздух. Реально нужно. Я поднимаю в коридоре окошечко и неуверенно карабкаюсь по пожарной лестнице на крышу.

Когда девять месяцев отступать моя особа появилась в этом доме, риелтор показал ми сооруженный предыдущими жильцами террасовый садик с тяжелыми кадками для растений и маленькой скамейкой.

«Естественно, по установленной форме вертоград не может учитывать вашим, – сказал он. – Но только из вашей квартиры как не быть уход на крышу. По-моему, куда ажно мило. Вы даже сможете определять тогда вечеринки».

Растения давным-давно засохли и погибли. Что ж, я действительно не умею ударять за вещами. И вот аз многогрешный стою на крыше и смотрю на подмигивающую ми лондонскую тьму. Миллионы людей вкруг меня живут своей жизнью: едят, ссорятся и так далее. Миллионы жизней, протекающих особняком от моей. Странный нетвердый мир.

Звуки ночного города пронизывают воздух, мерцают натриевые фонари, ревут моторы, хлопают двери. В нескольких милях к югу слышится отрешенный гук полицейского вертолета, обшаривающего лучом прожектора исконный зеленое богатство в поисках очередного негодяя. А где-то далеко воет сирена. Вечная сирена. «Вы очень амором почувствуете себя после этого как дома», – сказал ми оный риелтор. Я чуть было не расхохоталась ему напрямую в лицо. Как тогда, так и сейчас, остров казался ми чужим и враждебным.

После секундного колебания мы ступаю на карниз, раскинув в сторону руки, как подвыпивший канатоходец. Я иду по бетонному выступу шажком «пятка к носку», а легкий ветерок щекочет волоски на руках. Переехав в эту квартиру, я в трудные минуты жизни порой решалась прекратиться по карнизу по-под всей квартиры. И в конечной точке крикливо смеялась, смотря в ночное небо. Вот видишь? Я здесь  – все еще живая  – непосредственно на краю. Я делаю то, что ты ми велел!

Это стало моей тайной привычкой. Я, небесная черта города, приютный защита темноты, абсолютная безымянность и осознание того, что здесь сам черт не знает, кто я такая. Я поднимаю голову, буря овевает лицо, внизу слышится чей-то смех, потом – тон разбившейся бутылки, по дороге змеится колонна машин, бесконечная красная фильм габаритных огней, похожая на поток крови. Здесь вечно плотное движение, не говоря уж о шуме и сутолоке. Единственные более-менее спокойные часы – наверное, с трех до пяти утра, при случае целое пьяные поуже завалились в кровать, повара из ресторанов сняли белые фартуки, а в пабах заперли двери. Тишину сих предрассветных часов эпоха от времени нарушает гомон проезжающих мимо автоцистерн, открывающейся на заре еврейской булочной ниже по улице и фургончиков развозчиков газет, которые бросают толстые кипы на тротуар. Я в курсе всех малейших движений города, благодаря чего зачем в этот пора аз многогрешный не сплю.

Ну а пока починок пока что гудит. В «Белой лошади» гуляют засидевшиеся затем закрытия хипстеры и жители Ист-Энда, неизвестно кто голосисто ссорится на улице, а на другом конце Лондона городская медпункт общего профиля принимает больных, раненых и тех, кто с трудом продержался до утра. Но здесь, наверху, питаться всего микроклимат и темнота, и где-то в вышине в небе совершает путь Лондон – Пекин погрузочный воздушное судно службы «Федекс», а миллионы путешественников почитай мистера Любителя Скотча летят против неизвестности.

– Восемнадцать месяцев. Целых восемнадцать месяцев. Так когда же совершенно сие закончится? – бросаю мы в темноту. Ну вот, началось. Я чувствую, как во мне вновь мутной волной вскипает непрошеная злость. Делаю пару шагов вперед, глядючи себя под ноги. – Потому ась? сие не похоже на жизнь. Это вообще ни на что не похоже. – Два шага. Еще два. Сегодня пишущий эти строки дойду до угла. – Ты не дал ми чертовой новой жизни, будто не так? Конечно нет. Ты только сломал мою прежнюю жизнь. Разломал на мелкие кусочки. И что ми в эту пору вытворять с тем, что осталось? Когда моя особа начну чувствовать… – Я раскидываю руки, покрытые от холодного воздуха мурашками, и понимаю, что снова начинаю плакать. – Будь твоя милость проклят, Уилл! Будь твоя милость проклят за то, что покинул меня!

Тоска накатывает приливной волной. Мощной, всепоглощающей. И когда ваш покорнейший слуга еще готова отдаться в нее с головой, резко ми слышится чей-то голос:

– Не думаю, что вам пристало тогда стоять.

Я поворачиваюсь и вижу у пожарного выхода чье-то бледное личико, распахнутые темные глаза. От неожиданности ваш покорный слуга теряю равновесие, ножонка соскальзывает с карниза, штокверк всей тяжестью кренится в опасную сторону. Сердце падает бог знает куда вниз, а за ним – и я сама. И потом, пунктуально в ночном кошмаре, я, ничуть невесомая, лечу в темную сгинуть ночи, сматываем удочки оказываются повыше головы, я слышу металлический крик, возможно, кровный собственный…

Треск…

И чернота.

Глава 2

– Как тебя зовут, милая?

На шее фиксирующий воротник.

Чья-то ручка сторожко ощупывает мою несчастную голову.

Я жива. Что на самом деле чрезвычайно удивительно.

– Вот так-то. Откройте глаза. А теперь посмотрите на меня. Посмотрите на меня. Вы можете наречь свое имя?

Я пытаюсь говорить, вскрыть рот, но мой глас отсюда следует каким-то сдавленным и абсолютно неразборчивым. Наверное, я прикусила язык. Во рту у меня кровь, теплая, с металлическим привкусом. Я не в состоянии пошевельнуться.

– Мы сейчас пусть вы на специальную доску, хорошо? Будет чуточку неудобно, но я вколю вы морфин, ради было лучше сносить боль.

Голос мужской пол престижно спокойно, можно подумать блистает своим отсутствием шиш ненормального в том, что я лежу, как сломанная кукла, на холодном бетоне, устремив бельма в сумрачное небо. Мне хочется смеяться. Хочется отнести за счет им, какая нелепица, что я лежу здесь. Но я всего-навсего очередная понтярщица в пижамных штанах, у которой все, кажется, нецензурно наперекосяк.

Лицо сильный пол исчезает из поля зрения. Надо мной склоняется дева в светоотражающей куртке, кудрявые темные волосья затянуты в хвост. Женщина направляет рафинированный лазер фонарика из первых рук ми в глаза и смотрит на меня с таким бесстрастным интересом, что автор этих строк не человек, а неизвестная науке особь.

– Мы можем ее увозить?

Я хочу кое-что сказать, но меня отвлекает нефралгия в ногах. Господи, говорю я, но не уверена, что произношу сие вслух.

– Зрачки в норме и реагируют. Давление в норме, такт девяносто при норме шестьдесят. Ей повезло, что она упала на тот тент. Интересно, елико велики преимущество спуститься на шезлонг?.. Хотя ми не нравятся ушибы. – (Поток холодного воздуха на талии, легкое отношение прохладных пальцев…) – Внутреннее кровотечение?

– Нужна вторая бригада?

– Не могли бы вас маленько отойти, сэр? Чуть-чуть назад?

Мужской голос:

– Я вышел перекурить, и она шлепнулась лично на мой чертов балкон. Еще немножко – и свалилась бы на мою чертову голову.

– Значит, вам крупно повезло. А вот ей нет.

– Я до сих пор не могу оздороветь от потрясения. Не так уже постоянно стойком с чертова неба на вас падают люди. Посмотрите на мое кресло. Я купил его за восемьсот фунтов в магазине у Конрана… Как думаете, я могу показать за него иск?

Короткая пауза.

– Как вам хорошенького понемножку угодно, сэр. Я вам смотри почто скажу. Вы можете выгнать в три шеи ей вычисление за то, что пришлось отмывать ваш мушараби от крови. И как вам такая идея?

Медик переводит лупилки на коллегу. Похоже на путешествие во времени, у меня такое ранее было. Я что, упала с крыши? Очень студено лицу, и я понимаю, что меня трясет от озноба.

– Сэм, у нее начинается шок…

Где-то внизу отъезжает дверца фургона. Булочник? А затем причелина подо мной начинает двигаться, и сразу же – больно, больно, больно! – все погружается во тьму.


Вой сирены и синий вихрь. Ох уж сии вечные лондонские сирены! Мы движемся. Отблески неонового света проникают в автомобиль «скорой помощи», исчезают и снова появляются, освещая внезапно запуганный кружок и мужчину в зеленой униформе, который, введя какую-то информацию в телефон, начинает корректировать капельницу над моей головой. Боль уменьшилась – морфин? – но после восстановления мыслительных способностей на меня накатывает буйный ужас. Внутри неторопливо раздувается гигантская подшипник безопасности, блокируя всегда остальное.

– Пгостите?

Мужчина сидит, упершись в стенку салона, и слышит меня всего-навсего со второго раза. Он поворачивается и склоняется полагается мной. От него пахнет лимоном, и он один раз клочковато выбрит.

– У вас затем целое хорошо?

– Я зто…

Мужчина наклоняется пониже:

– Простите. Из-за этой сирены нисколько не слышно. Мы уже бегло будем в больнице. – Он накрывает мою руку своей, аспермичный и теплой, что действует успокаивающе. И внезапно ми становится страшно, что он захочет убрать руку. – Держитесь. Донна, какое у нас расчетное сезон прибытия?

Я не могу говорить. Язык распух и не помещается во рту. Мысли расплываются и путаются. Интересно, а я шевелила руками, в отдельных случаях меня переносили в машину? Вроде бы мы поднимала правую руку, так?

– Я зто гарализована? – спрашиваю моя персона шелестящим шепотом.

– Что? – Он практически прижимается ухом к моему лицу.

– Гарализована? Я зто гарализована?

– Парализована? – Мужчина один момент колеблется, продолжая немигающе меня изучать, по прошествии времени поворачивается и переводит мнение на мои ноги. – Вы можете пошевелить пальцами ног?

Я пытаюсь вспомнить, как правильно приводить в движение ногой. Получается не сразу. Похоже, для этого нужно скопиться побольше обычного. Тогда фельдшер наклоняется и слегка касается пальцев ноги, ровно желая напомнить мне, где они находятся.

– Попробуйте сызнова раз. Вот так.

И сразу же обе айда пронизывает жуткая боль. Судорожный вздох, скорехонько всхлип. Мой.

– Вы в порядке. Боль – это хорошо. Ручаться, конечно, не могу, но не думаю, что у вас задет позвоночник. Вы повредили бедро, ну и еще кое-что. – Его глаза прикованы к моим. Глаза у него добрые. Кажется, он понимает, как мне нужны стихи ободрения. Его рука по старинке лежит поверху моей. Я никогда сызнова где-то усиленно не нуждалась в тепле простого человеческого прикосновения. – Правда. Я практически уверен, что вы не парализованы.

– О, злава бозу, – можно подумать издалека слышу моя особа частный голос. Глаза наполняются слезами. – Пжалуйста, не одпузкайте беня.

Он придвигает ряшка решительно недалеко к моему:

– Я вас не отпущу.

И я хочу нечто сказать, но его рожа расплывается, и меня опять-таки окутывает чернота.


Уже после ми рассказали, что я, пролетев книзу неуд этажа из пяти, закончила нестандартный перелет перво-наперво на натянутом над балконом тенте, а затем – на плетеном шезлонге с водонепроницаемыми подушками, принадлежащем мистеру Энтони Гардинеру, адвокату в области авторских прав и моему соседу, с которым моя особа ни разу не встречалась. Я сломала бедро, два ребра и ключицу. А еще двушник пальца на левой руке и плюсневую кость, которая проткнула кожу и торчала торчмя из ноги, напугав до обморока одного из студентов-медиков. Мои рентгеновские снимки завораживают врачей. У меня в ушах до сих пор стоят стихи пользовавшего меня парамедика: «Никогда не знаешь, что может случиться, при случае упадешь с большой высоты». Да, мне откровенно классно повезло. Они твердят ми сие и ждут, улыбаясь, что я, наверное, отвечу им такой же широкой улыбкой или, возможно, инда на радостях исполню чечетку. Но я не чувствую себя везучей. Я вообще нуль не чувствую. Я дремлю и просыпаюсь, если над головой вспыхивают ослепительные огни операционной, а затем в который раз оказываюсь в тиши палаты. Лицо медсестры. Обрывки разговоров.

Ты видела, какую тина развела старушоночка из палаты D4?

Ты ведь работаешь в больнице Принцессы Елизаветы, да? Можешь отправить им, что мы знаем, как управлять отделением неотложной помощи. Ха-ха-ха-ха-ха!

А теперь, Луиза, отдыхай. Мы обо всем позаботимся. Просто отдыхай.

От морфина свербит спать. Они увеличивают ми дозу, и я радуюсь прохладной струйке забвения.


Я открываю зеницы и вижу в ногах кровати маму.

– Она проснулась. Бернард, она проснулась. Как думаешь, нам позвать медсестру?

Она изменила цветик волос, отстраненно думаю я. А затем: ой! это же мама. Но ведь мамусечка со мной не разговаривает.

– О, слава богу! Слава богу! – Мама дотрагивается до крестика на шее. Этот мание ми о ком-то напоминает, но вот о ком – я не знаю. Она легонько гладит меня по щеке. И по какой-то непонятной причине штифты у меня тотчас же наполняются слезами. – О моя косушка девочка! – Она наклоняется ко мне во всех отношениях телом, точно бы желая сокрыть от грядущих опасностей. Я чувствую до боли наслышанный смрад ее духов. – О Лу! – Она вытирает ми плач бумажным платком. Я не в силах пошевелить рукой. – Когда ми позвонили, я до смерти испугалась. Тебе архи больно? Ты что-нибудь хочешь? Что я могу для тебя сделать? – Она так тараторит, что я не успеваю врезать ни слова. – Мы сразу приехали, как только узнали. Трина присматривает за дедушкой. Он посылает тебе привет. Он типа легко издает какие-то звуки, ну ты понимаешь, но мы-то знаем, что он хочет сказать. О моя девочка, как, из-за итого святого, ты попала в такую передрягу? И о чем, в угоду просто-напросто святого, ты только думала? – Похоже, она вовсе не ждет от меня ответа. Все, что мне требуется делать, – это спокойно лежать. Мама вытирает зенки сначала себе, затем мне. – Ты все до текущий поры моя девочка. И я не пережила бы, если бы с тобой что-нибудь случилось, а мы бы все еще не… Ну, ты понимаешь.

– Нгет… – Я давлюсь словами. Язык заплетается. Точно у пьяной. – Нгет, я не гхотела…

– Я знаю. Лу, ты поступила таково жестоко. Я не могла…

– Не сейчас, милая, хорошо? – трогает ее за плечо папа.

Мама замолкает. Отворачивается и смотрит в пустоту пизда собой, по прошествии времени беретка меня за руку:

– Когда нам позвонили… Ох! Я испугалась, что ты… – Она снова хлюпает носом, прижимая покров к губам. – Бернард, хвала богу, что она в порядке!

– Конечно в порядке. Она сделана из резины, эта крошка. Да?

Очертания папиной фигуры расплываются на пороге глазами. Последний раз в год по обещанию да мы от тобой говорили с ним по телефону двоечка месяца назад, но не виделись аж восемнадцать месяцев, а именно со дня мой отъезда. Папа выглядит огромным и очень родным, а еще здорово уставшим.

– Пгостите, – шепчу я. Ничего другого в голову не приходит.

– Да ладно тебе! Мы просто рады, что ты в порядке. Хоть твоя милость и выглядишь так, как бы провела цифра раундов с Майком Тайсоном. Ты здесь на худой конец присест смотрела на себя в зеркало? – (Я качаю головой.) – Помнишь Терри Николлса? Ну того самого, что перелетел чрез велик под «Минимартом»? Так вот, если бы прибрать усы, ты точь-в-точь как он. И в самом деле… – Папа наклоняется рядышком ко мне. – Раз уж твоя милость самочки начала…

– Бернард.

– Завтра автор принесем тебе щипчики. Но в любом случае в следующий раз, если захочешь полетать, паче ну отправимся на какой-нибудь бородатый благодушный аэродром. Прыжки и размахивание руками в твоем случае безоговорочно не работают.

Я пытаюсь улыбнуться.

Теперь они сейчас и оный и другой наклоняются ко мне. Их озабоченные лица напряжены. Мои родители.

– Бернард, она похудела. Не находишь, что она похудела?

Папа приближает ко мне лицо, и я вижу, что глаза у него на мокром месте. А растянутые в улыбке уста по-особенному дрожат.

– Милая, она у нас… нетрудно красавица. Уж можешь ми поверить. Просто красотка, чертяка побери!

Он сжимает мою руку, дальше подносит к губам и целует. Сколько себя помню, батяня ни разу такого не делал.

Только не долго думая аз многогрешный понимаю, что они решили, как ваш покорнейший слуга умираю, и из моей грудь вырывается словно в воду опущенный всхлип. Я закрываю глаза, с намерением остановить жгучие слезы, и чувствую на запястье папину мозолистую руку.

– Мы здесь, родная. Теперь по сию пору в порядке. Все будет хорошо.


Первые двум недели они всякий всевышний сутки мотаются на утреннем поезде в Лондон, преодолевая аж полсотни миль, ну а затем сокращают состав посещений до нескольких однажды в неделю. Папа получил особое лицензия не ходить на работу, отчего в чем дело? мамуся боится ездить одна. Ведь в Лондоне всякое может случиться. Она беспрестанно сие повторяет, сопровождая близкие трепотня опасливыми взглядами на дверь, ровно при оружии ножом палач в плаще с капюшоном был в силах прокрасться за ней в палату. Трина остается дома, с намерением глядеть за дедушкой. Мама сообщает ми об этом небольшую толику натянутым тоном, из чего мы делаю вывод, что сестра, пока на то ее воля, возможно, распорядилась бы своим временем небольшую толику иначе.

Мама привозит домашнюю еду. Она пришла в ужас, увидев выше- бюллетень ланч, поезд которого я инда потом долгих и бурных дискуссий в такой мере и не смогли определить. «И в пластиковой упаковке, Бернард. Как в тюрьме!» – с высоты своего величия фыркнула она, ткнув в непонятное чанахи вилкой. Теперь маменька и оный и другой число привозит с собой огромные сэндвичи: толстые куски ветчины и сыра на белом хлебе, а также близкие супы в термосе. «Это хотя бы верней всего на настоящую еду», – говорит возлюбленная и кормит меня с ложечки, как младенца. Мой язык систематически приходит в норму, возвращаясь к человеческому размеру. Оказывается, при приземлении автор прокусила его чуть ли не насквозь. Мне говорят, что такое бывает радикальным образом и рядом.

Мне делают двум операции на бедре, моя левая лапа загипсована до колена, а левая рука – до локтя. Кит, единовластно из санитаров, спрашивает разрешения черкануть что-нибудь на моих гипсовых повязках, так как девственно-белый гипс – плохая примета, и радостно расписывает их такими грязными выражениями, что медсестре Эвелин, уроженец с Филиппин, накануне врачебным обходом доводится заделывать непристойности пластырем. Когда Кит фортунит меня на рентген или процедуры, он потчует меня больничными сплетнями. И хотя автор удобно могу привыкать без страшилок о пациентах, умирающих медленной и мучительной смертью, которых здесь, похоже, видимо-невидимо. Кит обожает подобные истории. Интересно, а что некто рассказывает обо мне? Ведь пишущий эти строки девушка, которая упала с высоты пятого этажа, но выжила. В больничной иерархии сие мамой клянусь ставит меня повыше больного с кишечной непроходимостью из палаты C или той тупоголовой девицы, которая нехотя отрезала себя важный средний секатором.

Даже странно, как быстро привыкаешь к больничному распорядку. Я просыпаюсь, принимаю сотрудничество от людей, которых уж знаю в лицо, говорю лечащим врачам то, что положено говорить, и начинаю у моря погоды прихода родителей. Родители выполняют необходимую в палате мелкую работу, а при появлении врачей становятся внове почтительными. Папа где-то продолжительно извиняется за мое неспособность естественно прыгать, что маме требуется лягать его, и довольно чувствительно, в лодыжку.

После окончания врачебного обхода мамусенька совершает экскурсию по магазинчикам в вестибюле, а по возвращении с легким сердцем возмущается обилием торговых точек с фастфудом. «Бернард, ты не поверишь! Этот одноногий подросток с кардиологии набил законченный зев чизбургером и чипсами».

Папа нормально сидит на стуле в изножье кровати и читает местную газету. Первую неделю симпатия по сию пору пытается разыскать сведения о моем происшествии, а я пытаюсь объяснить ему, что в этой части города аж двойные убийства вряд ли удостоятся упоминания в краткой сводке новостей, но, потому как на прошлой неделе в Стортфолде первая передовая местной газеты открывалась статьей под заголовком «Тележки из супермаркета оставлены в неположенном месте парковки», а неделей до тех пор сие было «Школьники удручены состоянием пруда с утками», вразумить папу достаточно больших трудов.


В пятницу, за заключительной операции на моем бедре, мамашенька приносит семейный халат, некоторый велодрын ми на целый размер, и большой хэбэшный депеша сэндвичей с яйцом. Я даже могу не спрашивать, что в пакете: благовоние сероводорода пропитывает воздух, как только мамулечка открывает сумку. Папа шепчет слова извинения и демонстративно машет пизда носом рукой.

– Джози, сестры меня убьют, – говорит он, открывая и закрывая дверца в палату.

– Яйца ее подкрепят. Она слишком худенькая. Да и вообще, чья бы симментал мычала. Ты вечно испускаешь ужасные запахи, обвиняя в этом собаку, которая поуже двушничек возраст как умерла.

– Я просто хочу не потерять романтику наших отношений, любимая.

Мама осторожненько оглядывается и понижает голос:

– Трина говорит, что, нет-нет да и ее заключительный любовник устраивает газовую атаку, он накидывает ей на голову одеяло. Нет, ты представляешь?!

Папа поворачивается ко мне:

– А вот нет-нет да и пишущий эти строки такое делаю, мамуся готова подменить местожительство.

Они смеются, но атмосфера откровенно напряженная. Я это кожей чувствую. Когда твой шар земной скукоживается до пространства, ограниченного четырьмя стенами, у тебя возникает обостренное селезенкой чую на малейшие изменения в воздухе. Это всегда чувствуется по тому, как врачи отворачиваются, рассматривая рентгеновские снимки, или как медсестры прикрывают рот, при случае якобы о ком-то, кто только что такое? умер в соседней палате.

– Что? – спрашиваю я. – В чем дело?

Родители растерянно смотрят побратим на друга.

– Понимаешь… – Мама присаживается на край постели. – Доктор сказал… Консультант сказал… аюшки? не совсем ясно, как ты могла упасть.

Я откусываю кусочек сэндвича с яйцом. Я уже могу черт знает что распространить левой рукой.

– Ах, ты об этом. Меня отвлекли.

– Когда твоя милость ходила по крыше.

Я молча жую.

– Солнышко, а ты, случайно, не страдаешь лунатизмом?

– Папа, я еще ни разу в жизни не ходила во сне.

– А вот и нет. Когда тебе было тринадцать, ты во сне спустилась по лестнице и съела половину торта, испеченного Трине на день рождения.

– Ну, тогда пишущий эти строки не мудрствуя лукаво была капелька сонной.

– И еще ординар алкоголя в крови. Они сказали… который дьявол у тебя прямо-таки зашкаливал.

– У меня выдался гнетущий вечеринка на работе, вот я и выпила бокал-другой и поднялась на крышу посопеть воздухом. А потом меня отвлек голос.

– Значит, ты слышала голос.

– Я просто стояла на крыше и смотрела вниз. Иногда мы что-то около делаю. А когда у меня за спиной послышался бас какой-то девочки, я испугалась и оступилась.

– Девочка?

– Я и правда слышала ее голос.

– А ты уверена, что это была реальная девочка? Не вымышленная… – спрашивает папа.

– У меня повреждено бедро, но не голова.

– Да, они аккуратно говорили, что «скорую» вызвала какая-то девочка. – Мама предостерегающе касается папиной руки.

– Итак, ты утверждаешь, что это воистину был бедный случай, – продолжает папа.

Я даже прекращаю жевать. Они виновато отворачиваются побратанец от друга.

– Что? Неужели ваш брат думаете, личиной аз многогрешный намеренно прыгнула вниз?

– Мы ничего не утверждаем. – Папа чешет в затылке. – Просто… да мы не без; тобой сколько-нибудь удивлены, что ты разгуливала по крыше под своей смоковницей в предрассветный час. Ведь твоя милость денно и нощно боялась высоты.

– Я была помолвлена с человеком, кой считал нормальным выкладывать день калорий, сожженных им во время сна. Господи бог мой! Значит, вот почему вас со мной круглым счетом нянчитесь. Неужели ваша милость думаете, что я пыталась кончить с собой?

– Просто дьявол спрашивал разные…

– Кто вас спрашивал? О чем?

– Тот парень, психиатр. Милая, они только хотят убедиться, что ты в порядке. Мы знаем, тебе было… Ну ты понимаешь… После…

– Психиатр?

– Тебя собираются установить на учет. У нас была долгая разговор с докторами, и ты едешь домой. Будешь водиться с нами, в эту пору не поправишься. Ты не можешь задерживаться одна в своей квартире. Это…

– Вы что, были в моей квартире?

– Ну нам же потребно было сосредоточить твои вещи.

В комнате повисает тягостное молчание. Я представляю, как они стоят на пороге моей квартиры, мамуся нервно сжимает сумку при виде грязного постельного белья, батареи пустых бутылок на каминной доске, половинки шоколадки «Фрут энд натс», на отшибе лежащей в пустом холодильнике. Представляю, как родители переглядываются и качают головой. Бернард, ты уверен, что мы не перепутали адрес?

– Это… не совсем подходящее простор для человека, идущего на поправку. И сейчас тебе полегче фигурировать со своей семьей. Хотя бы до тех пор, сей поры по новой не встанешь на ноги.

Меня эдак и подмывает заявить им, что я заништяк справлюсь в своей квартире и не важно, что они немного погодя о ней думают. Я хочу вытворять свое дело, и возвращаться домой, и забывать обо всем до начала следующей смены. Меня где-то и подмывает сказать, что я не желаю повторяться в Стортфолд, дай тебе заново становиться Той Девицей: Той, Которая. Не желаю ощущать неуживчивость маминого тщательно скрываемого неодобрения, не желаю слушать папино жизнерадостное «все хорошо, все хорошо, все как прежде», кажется если бы возлюбленный хорошенького понемножку говорить это, как следует заклинание, все действительно довольно хорошо. Я не желаю отдельный сутки проскользнуть мимо на хазе Трейноров, вспоминая о том, что когда-то была его частью, и от этого никуда не деться. Но я ни плошки не говорю. Потому что такое? как бес изо коробочки чувствую себя шибко усталой, и вообще у меня повсюду болит и больше перевелся сил бороться.


Спустя двум недели папочка привозит меня до дому в своем служебном фургончике. В кабине питаться пространство лишь для двоих, отчего мамусенька остается удалять к моему приезду дом. И по мере приближения к Стортфолду у меня исподволь начинаются нервные спазмы в животе.

Жизнерадостные улицы родного города кажутся чужими. Я смотрю на них отстраненным, критическим взором, безотчётно отмечая, какое в этом месте целое бедненькое, но чистенькое. Неожиданно мы начинаю понимать, что увидел Уилл, эпизодически впервинку приехал на флэт за аварии, но сразу же отбрасываю эту мысль. Когда наш брат сворачиваем на нашу улицу, я вдруг ловлю себя на том, что вжимаюсь в спинку сиденья. Мне совсем не хочется руководить вежливые толки с соседями и давать объяснения. Не хочу, так чтобы меня осуждали за то, что я сделала.

– Ты в порядке? – Папа как будто читает мои мысли.

– Отлично.

– Вот и молодец. – Он ободряюще кладет ми руку на плечо.

Мама поуже встречает нас на пороге. Похоже, последние получас симпатия караулила у окна. Папа ставит одну из моих сумок на ступеньку и возвращается, воеже помочь ми отправиться из машины и забрать вторую сумку. Теперь мы еще могу вести себя всего лишь тростью. Медленно ковыляя по подъездной дорожке, я спиной чувствую, как колышутся занавески в соседних домах. И буквально слышу шепотки соседей: Посмотри, кто тут у нас объявился. Как думаешь, что она на сей крата натворила?

Папа направляет меня вперед, бережливо следя за моими ногами, можно представить они могут вписать меня несравнимо не надо.

– Ну как, нормально? – без устали твердит он. – Вот так, потихонечку.

Я вижу в прихожей за маминой задом дедушку. На нем клетчатая безрукавка и парадный холодный джемпер. Ничего не изменилось. Те же шпалеры на стенах. Тот же ковром в прихожей, который, клеймящий по белесым полосам, мамонька пылесосила не далее нежели днесь утром. На крючке висит моя старушка синяя штормовка с капюшоном. Восемнадцать месяцев. У меня такое чувство, мнимый я отсутствовала аж цифра лет.

– Не торопи ее, – говорит мама, порывисто ломая руки. – Бернард, ты слишком памяти идешь.

– Она явно не собирается состязаться с Мо Фарахом [1] . Но если пойдет вновь медленнее, нас примут за лунатиков.

– Осторожней, ступеньки! Бернард, может, подстрахуешь ее сзади, в эту пору симпатия поднимается. Ну, ты понимаешь, на случай, даже если возлюбленная сразу начнет грохнуться назад.

– Я знаю, где у нас ступеньки, – цежу автор через стиснутые зубы. – Хотя и жила в этом месте всего-навсего двадцать цифра лет.

– Бернард, проследи, воеже симпатия не споткнулась о тот выступ. Ты же не хочешь, так чтобы возлюбленная сломала и второе бедро.

Господи! Неужели и у тебя, Уилл, все было так же? Каждый всемилостивый день?

И тут, отодвинув маму в сторону, на пороге появляется моя сестра.

– Мама, про бога! Ну давай же, Хопалонг! [2] Нечего улаживать тогда неоплачиваемый цирк.

Трина просовывает руку ми под мышку и на секунду оборачивается, чтоб бросать испепеляющий зырк на соседей. Она возмущенно поднимает брови, ровно хочет сказать: какого черта?! Я могу поклясться, что слышу шорох задергивающихся занавесок.

– Проклятые зеваки! Ну да ладно. Поторапливайся! Мне еще желательно появиться в нужный момент увезти Томаса в клуб, а я обещала, что до этого твоя милость покажешь ему приманка шрамы. И боже мой, до чего же твоя милость отощала! Твои сиськи, наверное, пока что похожи на два мандарина, засунутые в пару носков.

Очень солоно ухмыляться и одновременно идти. Томас приближенно впопыхах бросается меня обнимать, что я останавливаюсь и упираюсь рукой в стенку, с тем не навернуться, рано или поздно возлюбленный в меня врезается.

– Они что, воистину тебя разрезали, а потом собрали по частям? – спрашивает он. Его макушка еще на уровне моей груди. И у него не хватает четырех передних зубов. – Дедушка говорит, что они тебя патологически собрали. И бог его знает, как мы сможем определить, что они перепутали.

– Бернард!

– Я пошутил.

– Луиза… – Дедушкин напев важно осипло и невнятно.

Он на нетвердых ногах проходит будущий и обнимает меня. Я отвечаю ему тем же. Он слегка отстраняется и притворно свирепо хмурится, его старческие грабки держат меня на удивление крепко.

– Я знаю, дедуля. Знаю. Но теперь симпатия дома, – говорит мама.

– Ты снова будешь обретаться в своей старой комнате, – добавляет папа. – Боюсь только, тебе не понравятся шпалеры с трансформерами, которые наш брат поклеили для Тома. Надеюсь, ты не имеешь ни плошки напротив автоботов и предаконов?

– А у меня в попе червяки, – просветленно сообщает Томас. – Мама не велит оглашать об этом чужим. Или засовывать щипанцы в…

– Господи помилуй! – вздыхает мама.

– Добро давать домой, Лу, – произносит батяня и тотчас же роняет сумку ми на ногу.

Глава 3

Оглядываясь назад, я могу сказать, что первые девять месяцев позже смерти Уилла прошли для меня как в тумане. Я прямиком отправилась в Париж и на время забыла о доме, пьяная от неожиданной свободы и жажды новых впечатлений, которую разбудил во мне Уилл. Я получила работу в баре – любимом месте сбора экспатов [3] , – где терпели моего злой французский, и в результате моя особа даже если здорово живешь поднаторела в языке. Я поселилась в Шестнадцатом округе, в крошечной комнате в мансарде над ресторанчиком с восточной кухней, и долгими бессонными ночами лежала, прислушиваясь к голосам подвыпивших посетителей или к звукам ранних развозчиков продуктов, а наутро просыпалась с таким чувством, лже- моя особа живу чужеземный жизнью.

В те первые месяцы ми казалось, мнимый с меня заживо содрали кожу – до тех пор современно моя особа ощущала происходившее вокруг. Проснувшись, я с ходу начинала греготать или плакать, об эту пору ми по сию пору виделось в другом свете, ровно первоначально пишущий эти строки смотрела на жизнь вследствие фильтр, тот или другой негаданно убрали. Я пробовала непривычную еду, бродила по незнакомым улицам, говорила с людьми на неродном для себя языке.

Время от времени меня преследовал галлюцинация Уилла. И тогда автор начинала взглядывать на все его глазами, а у меня в ушах стоял его голос:

Ну, что твоя милость пока что об этом думаешь, Кларк?

Я ведь говорил, что тебе понравится.

Съешь это! Попробуй это! Ну давай же!

Мне ужасно не хватало наших ежедневных рутинных занятий. Прошли недели, в навечерие нежели мои шуршалки перестали нудиться по тактильному контакту с Уиллом: по мягкой рубашке, которую моя особа на нем застегивала, по теплым ладоням, которые пишущий эти строки оглядка мыла, по шелковистым волосам, мнема о которых до сих пор хранили мои пальцы. Я тосковала по его голосу, по резкому, язвительному смеху, по его губам, по его глазам с тяжелыми веками. Мама, так и не сумевшая приехать с поклоном с моим участием во всей этой истории, заявила, что хотя возлюбленная и не стала с ума посещать по мнению ком меня меньше, но решительно не узнает в этой Луизе ту девочку, которую симпатия растила и воспитывала. Одним словом, впоследствии невыгода не только любимого мужчины, но и семьи для меня весь было кончено, а нити, связывавшие меня с прошлым, оборваны. Я словно попала в неизведанную вселенную.

Поэтому пишущий эти строки стала дуться в новую жизнь. Завязывала случайные, ни к чему не обязывающие своя рука с другими путешественниками: английскими студентами в академическом отпуске; американцами, повторившими конец своих литературных героев и решившими не возвращаться на Средний Запад; молодыми преуспевающими банкирами; разношерстными туристами, приезжавшими на один день, данный безграничный хроматоскоп лиц; беглецами, пытавшимися потеряться от прошлого. Улыбалась, общалась, работала и уговаривала себя, что делаю вот поэтому и есть то, что хотел от меня Уилл.

И вот прошла зима, наступила чудесная весна, а затем в одно идеал утро моя персона проснулась и поняла, что разлюбила таковой город. Или, по крайней мере, так и не смогла учуять себя столько парижанкой, чтоб остаться. Рассказы экспатов начали греметь на редкость однообразно, парижане сделались не слишком дружелюбными, и чуть ли не миллион крата в день ваш покорный слуга стала замечать, что мне приблизительно или иначе напоминают, что я ни в жизнь не смогу начинать на этом месте своей. Сам город, при всей его притягательности, в настоящее время походил на гламурное наряд от-кутюр, которое аз многогрешный в запале купила, но не смогла носить, вследствие этого что такое? оно плохо сидело. Я уволилась и отправилась исколесить по Европе.

Еще никогда за всю свою житьё-бытьё аз многогрешный не была в таких растрепанных чувствах в течение двух месяцев подряд. Я постоянно ощущала себя бояться одинокой. Меня бесила вечная расплывчатость по вине переездов с места на место, беспорядки по поводу расписания поездов и курса валют, нежизненность взбудоражить друзей, потому аз многогрешный никому не доверяла. Да и вообще, что я могла о себе рассказать? Когда меня начинали расспрашивать, я отделывалась общими словами. Ведь тем, что действительно могло демонстрировать выигрыш или было имеет большое значение для меня, я категорически не могла ни с кем поделиться. И при отсутствии собеседников даже если самые интересные достопримечательности – всех благ ведь масса Треви или каналы Амстердама – становились для меня просто-напросто очередным номером в списке, где можно было выставить галочку. Закончилось мое поездка на пляже в Греции, напомнившем ми о пляже, где я была с Уиллом. Я неделю просидела на песке, отбиваясь от загорелых молодых людей, которые по странной иронии судьбы весь как один носили название Дмитрий, и уговаривая себя, что это идеал времяпрепровождение, но в результате не выдержала и вернулась в Париж. Причем в основном потому, что внезапно поняла, что мне более некуда ехать.

Две недели ваш покорный слуга спала на диване у девушки, с которой работала купно в баре, и все сие времена бесполезно пыталась основать проект действий. Вспоминая болтание с Уиллом о моем будущем, я разослала корреспонденция в несколько колледжей касаясь курса по дизайну одежды, но, не имея за плечами никакого опыта в этом деле, по всем углам получила галантный отказ. В колледже, камо автор этих строк на первый взгляд была зачислена, мое место отдали кому-то другому, вследствие чего что-нибудь моя персона прежде не оформила отсрочку. В будущем году ваш покорный слуга могу который раз форос заявление, сказала администраторша, которая, клеймящий по ее тону, ни секунды не сомневалась, что я отродясь не сделаю этого.

Я просмотрела веб-сайты имеющихся вакансий и поняла: у меня как и прежде не хватает квалификации, так чтобы обижаться на любую работу, способную как например однажды меня заинтересовать. И пока ваш покорнейший слуга раздумывала, как жить дальше, врасплох позвонил Майкл Лоулер: эпоха было хоть сколько-нибудь выделывать с деньгами, которые оставил ми Уилл. Для меня сие был сподручный причина в конце концов сойти от резьбы дальше. Майкл Лоулер помог ми достигнуть договоренности о цене на безумно дорогую квартиру с двумя спальнями в районе «Квадратной мили» [4] . Квартиру ваш покорнейший слуга купила чудесно за винного бара на углу, о котором бог знает когда упоминал Уилл. Таким образом моя персона могла ощущать себя ближе к нему. У меня пусть даже осталось каплю денег на то, чтоб меблировать квартиру. И вот полдюжины недель погодя моя особа вернулась в Англию, нашла работу в «Шемроке и кловере», переспала с мужчиной по имени Фил, с которым лишше не собиралась встречаться, и стала ждать, когда же к концу появится ощущение, что я в который раз живу.

Прошло девять месяцев, а я все еще продолжаю ждать.


Первую неделю своего пребывания под родительской кровлей ваш покорнейший слуга на деле не выходила из дому. У меня всё-таки болело, я легко утомлялась, а потому самым простым было быть в кровати, пролеживать бока под воздействием сильных болеутоляющих и убеждать себя, что сейчас самое главное – помалу восстанавливаться. Как ни странно, но возвращение восвояси меня пусть даже обрадовало, во всяком случае со времени своего отъезда автор впервинку получила случай обычно побараться хотя бы четверка часа подряд, к тому же выше- хата был таким маленьким, что в поисках точки опоры пишущий эти строки постоянно могла дотянуться до стенки. Мама меня кормила, деда составлял ми компанию (Трина забрала Томми и вернулась в колледж), а я исключительно и делала, что смотрела дневные телешоу, ставшие для меня на время добрыми друзьями, и с замиранием следила за взлетами и падениями второразрядных знаменитостей, о которых через продолжительного пребывания за границей ажно не слышала. Я словно жадина в маленьком коконе, куда, необходимо сказать, потеснив меня, неправомерно вселился колоссальный слон.

Мы не разговаривали ни о чем, что могло бы построить установившееся таким образом хрупкое равновесие. Я внимательно следила за тем, который-нибудь первоочередной знаменитостью разродится дневное телевидение, и за ужином говорила: «Ну и как вам сия событие с Шейной Уэст?» И родители с благодарностью подхватывали тему и говорили, что она проститутка, или что у нее чудесные волосы, или что симпатия не хуже и не лучше, чем есть на самом деле. Мы обсуждали гала-шоу «Миллион на чердаке» («Интересно, а сколько мог бы обходиться викторианский цветочный маслотта твоей мамы? Уродливое старье…») и «Идеальные на флэту нашей страны» («В такой ванной мы инда собаку не стала бы мыть»). И я старалась не думать ни о чем, сверх того приема пищи и преодоления мелких препятствий как одевания, чистки зубов и выполнения маминых мелких поручений («Милая, на срок меня не будет, разбери, пожалуйста, неравно можешь, свое грязное белье, так чтобы автор этих строк могла выстирать его с нашим цветным»).

Но внешний мир, можно подумать навертывающийся на берег прибой, твердо вторгался в нашу жизнь. Я слышала, как соседи расспрашивали маму, рано или поздно та развешивала белье. Ваша Лу еще дома, да? И слышала нехарактерные для мамы до неприличия отрывистые ответы: «Да, дома».

Я вдруг заметила за собой привычку обижать косвенно комнаты, из окна которых был виден зáмок. Но я знала, что он там, а обитатели под своей смоковницей рядом – живая связность с Уиллом. Иногда моя особа задавала себя вопрос, что с ними сейчас. Еще в мою бытность в Париже ми передали цедулка от миссис Трейнор, в котором та выражала формальную благодарение за помощь ее сыну. «Я прекрасно понимаю, что вы приложили не более усилий». И на этом все. Семья Уилла перестала фигурировать до некоторой степени моей жизни, превратившись в призрачное смахивание о времени, о котором ми желательно забыть.

Но теперь, когда-никогда наша уличка и оный и другой раут на несколько часов погружалась в тень замка, пребывание Трейноров становилось для меня немым укором.

Только после двум недели своего пребывания в отчем доме автор этих строк одновременно обнаружила, что родители перестали наведываться особый клуб, камо как правило ходили по вторникам.

– Сегодня однако вторник, да? – спросила аз многогрешный в начале третьей недели, при случае семейство собралась за обеденным столом. – Разве вы не пора уходить?

Они смущенно переглянулись.

– Да нет. Нам и здесь неплохо, – ответил папа, продолжая пережевывать свиную отбивную.

– Ой, да моя особа нормально справлюсь сама. Честное слово, – заявила я. – Мне уже с огромной форой лучше. И я с удовольствием посмотрю телевизор. – В глубине души аз многогрешный хотела легко насидеться в одиночестве. Ведь с тех пор, как я вернулась домой, меня сильнее нежели на полчаса не оставляли одну. – Правда-правда. Сходите развлекитесь. Не все же вас со мной сидеть.

– Мы… На самом деле наш брат сильнее не ходим в клуб, – не глядя на меня, сказала мама, напряженно разрезавшая чертово яблоко на тарелке.

– Люди… Им всем не терпится высказаться. О том, что происходит, – пожал плечами папа. – И в результате да мы вместе с тобой поняли, что гораздо уймись придерживаться от них подальше.

В разговоре возникла тягостная пауза, затянувшаяся на целых цифра минут.

Были и другие, сильнее конкретные звоночки из прошлого, с которым, как мне казалось, я покончила навсегда. Гость из прошлого был облачен в эластичные штанишки для бега с хорошими гигроскопическими свойствами.

Обнаружив, что Патрик ранее в-четвертых утро сплош устраивает пробежки мимо мои дома, я поняла, что это больше, чем простое совпадение. Услышав в первый число его голос, я прохромала к окну и посмотрела на улицу вследствие щелочку жалюзи. И вот, нате вам, он там внизу собственной персоной, растягивает коленные сухожилия и беседует с какой-то блондинкой: ее волосы убраны в хвостик, а сама деваха затянута в синюю лайкру, столь тугую, что я с уверенностью могла сказать, чем она ныне завтракала. Они выглядели точно бы двум олимпийца, пропустившие соревнования по бобслею.

Я отошла от окна на случай, коли Патрик глядишь поднимет голову и заметит меня, но уже после секундочку они побежали дальше, бок о бок, по дороге – спины выпрямлены, сматываем удочки риторически двигаются, – ничуть как запряженная в повозку чета блестящих бирюзовых пони.

Два дня погодя аз многогрешный как раз одевалась, при случае опять услышала их. Патрик разглагольствовал по поводу углеводной диеты, и на сей раз в год по обещанию блондиночка подчас смотрела с подозрением на наш дом, ровно удивляясь, с чего сие одновременно они другой единожды сряду останавливаются в одном и том же месте.

На третий число они появились, в некоторых случаях мы сидела с дедушкой в гостиной.

– Нам следует предпринимать спринтом, – крикливо произнес Патрик. – Я вот что такое? тебе скажу: добеги до четвертого фонарного столба и обратно, а я засеку время. Интервал – две минуты. Вперед!

Дедушка посмотрел на меня и многозначительно поднял брови.

– Он что, со временем мои возвращения неизменно таково делает?

В ответ старый закатил глаза, показав желтоватые белки.

Я бросила лицезрение на улицу насквозь тюлевые занавески. Патрик стоял в эффектной позе в нескольких футах от моего окна, не сводя гляделки с секундомера. На нем была черная флисовая куртка, застегнутая на молнию, и шорты из лайкры в тон куртки, и я за своей тюлевой занавеской смотрела на него во все глаза, не переставая удивляться, как я могла эдак долготно верить, так сказать люблю сего человека.

– Не останавливайся! – кричал Патрик, глядючи на секундомер. И девица, безошибочно дрессированная собачка, дотронулась до фонарного столба неподалёку с Патриком и снова рванула с места. – Сорок двум и тридцать восемь сотых секунды, – с похвалой произнес Патрик, при случае возлюбленная вернулась, повесив шлепало на плечо. – Спорим, ты сможешь отшлифовать вывод покамест на пять десятых секунды.

– Это он за тебя старается. – Мама вошла в комнату с двумя кружками в руках.

– А я-то удивляюсь, с чего бы это!

– Его мать интересовалась у меня в супермаркете, вернулась ли ты, и я ответила «да». И не надо на меня приближенно смотреть. Не могла же мы обманывать этой женщине. Та, другая, сделала себя силиконовые сиськи. Весь Стортфолд всего лишь об этом и говорит. Такие огромные, что на них кардинально уместятся двум чашки чая. – Мама уже каплю потопталась рядом. – А ты в курсе, что они помолвлены?

Я ждала, что почувствую обида в сердце, но практически нисколько не почувствовала, будто бы комарик куснул.

– Они смотрятся… ужас гармонично.

Мама окинула их задумчивым взглядом:

– Лу, он хороший парень. Просто ты… изменилась. – Она вручила ми кружку и повернулась к двери.


Наконец одним утром, от случая к случаю Патрик остановился, с целью содеять отжимания на тротуаре неподалёку нашего дома, я открыла переднюю дверка и вышла на улицу. Я стояла на крыльце, скрестив на груди руки, и ждала, нет-нет да и дьявол заметит меня.

– На твоем месте моя персона не стала бы тутовник задерживаться. Соседская кабысдох питает маленькую слабосилие не что такое? иное к этому участку тротуара.

– Лу! – воскликнул он, что менее лишь ожидал познать меня на пороге мой собственного дома, гораздо возлюбленный приходил по нескольку разок в неделю аж семь лет, в эту пору наша сестра встречались. – Ну… Я… одну крошку удивлен смотреть тебя снова. Мне казалось, ты уехала пленять покорять мир!

Его невеста, которая отжималась поблизости с ним, вскинула на меня зеницы и снова уставилась в тротуар. Возможно, это плод мои воображения, но мне показалось, мнимый возлюбленная изо всех сил сжала ягодицы. Вверх – вниз, вверх – вниз. Она продолжала пылко отжиматься. Вверх – вниз. Я даже введение чуточку страшиться за сохранность ее нового бюста.

Патрик перехватил муж суждение и живо вскочил на ноги.

– Это Кэролайн, моя невеста. – Он не сводил с меня глаз, безоговорочно ожидая даже какой-то реакции. – Тренируемся для очередных соревнований по триатлону «Железный человек». Мы уже приняли соболезнование в двух из них.

– Как… романтично, – заметила я.

– Ну, нам с Кэролайн нравится до этого времени действовать вместе.

– Я вижу, – кивнула я. – И оба в бирюзовой лайкре!

– О да. Командные цвета.

Возникла короткая пауза.

Я взмахнула сжатой в кулак рукой:

– Ладно, бегите! Продолжайте вашу командную тренировку!

Кэролайн поднялась и начала сокращать мышцы бедра, один за другим сгибая колени и поджимая коньки к ягодицам, в точности аист. Она сухо кивнула мне. Минимальная полетнее вежливости, на которую возлюбленная смогла решиться.

– А ты похудела, – произнес Патрик.

– Ну да. Бессолевая режим и капельницы с физраствором творят чудеса.

– Я слышал… с тобой произошел горький случай.

– Плохие водить бурно распространяются.

– И все же. Я рад, что ты в порядке. – Он шмыгнул носом и посмотрел на дорогу. – Прошлый бадняк был для тебя, надлежит быть, нелегким. Ну, сама понимаешь. Я о том, что ты сделала, и вообще.

Вот и началось. Я молча стояла, пытаясь веять ровно. Кэролайн безусловно отказывалась на меня смотреть, продолжая сокращать коленные сухожилия.

– Во всяком случае… прими мои поздравления по поводу свадьбы.

Патрик окинул гордым взором свою будущую жену, замерев от восхищения при виде ее мускулистой ноги.

– Люди не зря говорят: ты просто знаешь, что это твое, – покаянно улыбнулся Патрик.

И это меня доконало.

– Не сомневаюсь, что так. Наверняка твоя милость уж отложил на свадьбу кругленькую сумму. Ведь свадьбы в данный момент дорогое удовольствие, да? – (Они дружно вытаращились на меня.) – Я насчет того, что ты продал мою историю газетчикам. Сколько они тебе отвалили, Пат? Пару тысяч? Трине приближенно и не удалось разведать точную цифру. Что ж, умирание Уилла поможет вас одеть в лайкру парочку спиногрызов!

Судя по взгляду, тот или другой Кэролайн бросила на своего суженого, Патрик приметно не рискнул уделить с ней этой деталью своей биографии. Он уставился на меня, на лице его предисловий заалели двойка пятна.

– Я тут всё ни при чем.

– Конечно нет. Ну ладно. Была рада повидаться, Пат. Кэролайн, желаю счастья в семейной жизни! Не сомневаюсь, ты будешь… самой накачанной невестой в округе.

Я повернулась и медленно вошла в дом. Прислонилась к двери и осталась стоять, пытаясь удержать сердцебиение, до тех пор, непостоянно они под конец не продолжили пробежку.

– Говнюк, – сказал дедушка, когда-когда аз многогрешный проковыляла вспять в гостиную, и, бросив небрежный мнение в сторону окна, повторил: – Говнюк. – И хихикнул.

Я уставилась на дедушку. А затем сверх ожидания для себя начатки хохотать, в главнейший раз за очень долгое время.


– Ну так как, ты решила, что собираешься делать? Когда поправишься.

Я лежала на кровати. Трина звонила из колледжа. Она ждала окончания занятий Томаса в футбольном клубе, и у нее как раз образовалась холостая минутка. Я уставилась в потолок, куда-нибудь Томас налепил все когорта светящихся стикеров, которые нынче не возбраняется было отстранить всего-навсего с добрым куском обшивки.

– Еще нет.

– Но ты должна уж на что самую малость делать. Не будешь же твоя милость целую извечность отбывать заключение на попе ровно.

– Я вовсе не сижу на попе ровно. А кроме того, у меня пока что болит бедро. Физиотерапевт советует более лежать.

– Мама с папой гадают, чем ты думаешь заняться. Ведь в Стортфолде кто в отсутствии работы.

– Я не хуже тебя сие знаю.

– Но ты плывешь по течению. Тебя целиком и полностью синь порох не интересует.

– Трин, я только который упала с пятого этажа. И теперь восстанавливаюсь.

– А до этого твоя милость унеслась путешествовать. Потом работала в баре, так как не поняла, что хочешь делать. Тебе издавна время нагнать метода в голове. В колледж твоя милость рекуперироваться не собираешься, значица самое эпоха решать, как жить дальше. В любом случае, разве твоя милость рассчитываешь остаться в Стортфолде, должен полететь квартиру в Лондоне. Ты же не можешь до бесконечности восседать на родительской шее.

– И это ми говорит женщина, которая последние восемь полет существовала за счет баночка Папы и Мамы.

– У меня очное обучение. А это большая разница. Так или иначе, на срок твоя милость валялась в больнице, я проверила выписки с твоего банковского счета. И после того как я заплатила по счетам, по моим прикидкам, у тебя вновь остается полторы тысячи фунтов, в фолиант числе и положенные выплаты по больничному листу. Кстати, какого принадлежность твоя милость столько треплешься по телефону с Америкой? Эти звонки обошлись тебе в целое состояние.

– Это тебя не касается.

– Ладно, я составила меню агентов по недвижимости, занимающихся арендой. А затем, думаю, есть смысл сызнова рисковать повинность декларация в колледж. Возможно, бог знает кто сейчас бросил учебу на курсе, что твоя милость выбрала.

– Трин, ты меня утомляешь.

– Нет смысла бездельничать без дела. Как только у тебя появится цель, ты сразу почувствуешь себя человеком.

Конечно, все это шибко раздражало, но, с другой стороны, бурчание Трины действовало успокаивающе. Ведь возлюбленная была единственной, кто осмеливался меня воспитывать. Родители, похоже, были убеждены, что у меня в середине образовалась червоточина, а потому говорить со мной пристало с особой деликатностью. Мама исправно складывала мое выстиранное китайка в изножье кровати, готовила ми еду три раза в день, а когда ваш покорнейший слуга ловила на себе ее взгляд, отвечала ми смущенной полуулыбкой, которая яснее всяких слов говорила о том, что мы не решались дружок другу сказать. Папа возил меня на сеансы физиотерапии, сидел недалеко со мной на диване пизда телевизором и даже не пытался должно мной подшучивать. И только Трина была в своем обычном репертуаре.

– Ты ведь знаешь, что я в тот же миг скажу.

– Да. Но лучше не надо.

– И ты знаешь, что он бы тебе сказал. Ты заключила соглашение. И не имеешь власть его нарушить.

– Ну ладно. Проехали, Трин. Давай закончим настоящий разговор.

– Отлично. Томас сделано значит из раздевалки. Увидимся в пятницу! – сказала симпатия так, чисто ты да я субтильно поболтали о пустяках: например, о музыке, или о предполагаемом путешествии на каникулах, или о мыльной опере.

В результате аз многогрешный этак и осталась лежать, бестолково таращась в потолок.

Ты заключила соглашение.

Ага. И посмотри, что из этого получилось.


Хотя Трина и высказывала ми претензии, я все же достигла определенного прогресса за те малость недель, что прошли потом мои возвращения домой. Я перестала вкушать тростью, с которой чувствовала себя чуть ли не девяностолетней старухой и которую умудрялась забрасывать почти что везде, где бывала. Каждое утро аз многогрешный по маминой просьбе выводила дедушку пошляться в парк. Доктор велел дедушке осуществлять каждый божий день моцион, но мама, которой захотелось когда-то за ним проследить, обнаружила, что он, небось решив не утруждать себя долгими прогулками, дошел до углового магазина, с тем сметь от прилавка тяжеловесный программа свиных шкварок и съесть их на обратном пути.

Мы шли медленно, разом прихрамывая, и ни у кого из нас не было определенной цели.

Мама продолжала убеждать нас проверять окрестности замка, «чтобы променять декорации», но я пропускала ее пустозвонство мимо ушей, и, нет-нет да и каждое утро за нами закрывалась калитка, дедка незыблемо победительно кивал в сторону парка. И не только потому, что это был самый непродолжительный колея или парк был ближе к букмекерской конторе. Думаю, старый несложно знал, что мне не хочется тама возвращаться. Я была покамест не готова. Я вообще сомневалась, что когда-нибудь буду готова.

Мы два раза не торопясь обошли округ утиного пруда, дальше сели на скамью в жидких лучах весеннего солнца и стали смотреть, как карапузы и их старики кормят жирных уток, а подростки курят, орут и дерутся; наивные детские ухаживания. Потом автор мешкотно прогулялись до букмекерской конторы, дай тебе старый был в состоянии совершить двойную ставку в три фунта на лошадь по имени Плутовка, а после того как дедушка, скомкав, выбросил квитанцию в мусорную корзину, я сказала, что куплю ему в супермаркете толстушка с джемом.

– Ой, жир! – воскликнул старый прежде прилавком с кондитерскими изделиями, а я удивленно нахмурилась. Тогда возлюбленный показал на пончики и со смехом повторил: – Ой, жир.

– А… весь понятно. Мы так и скажем маме. Пончики с низким содержанием жира.

Мама объяснила, что от нового лекарства дедуля становится смешливым. Но я подумала: это еще не самое страшное, что бывает в жизни.

И пока автор сих строк стояли в очереди в кассу, дед безвыездно сызнова продолжал смеяться в бороду над своей шуткой. А я, потупив голову, рылась в карманах в поисках мелочи и размышляла, стоит ли помочь на выходных папе в саду. Поэтому моя особа не сразу услышала шепотки за спиной.

– Это бремя вины. Говорят, она пыталась прыснуть с крыши многоэтажки.

– Ну, вы бы равно как таково сделали, да не сделаете нет? Я точно знаю, что не могла бы водиться в ладу с собой.

– И у нее единаче хватит наглости представать на люди.

Я застыла, как в лихорадке сжав шуршалки в карманах.

– Только подумайте, бедняжка Джози Кларк до сих пор мучается угрызениями совести. Она буквально каждую неделю исповедуется, а ведь суть этой бабье сословие чиста, как свежевыстиранное белье.

Дедушка показывал на пончики и артикулировал, обращаясь к кассирше:

– Ой, жир.

Она подняла зеницы и вежливо улыбнулась:

– Восемьдесят полдюжины пенсов, пожалуйста.

– Трейноры равно как чертовски изменились.

– Да, ты не находишь, что это их совсем подкосило?

– Восемьдесят полдюжины пенсов, пожалуйста.

Я не сразу поняла, что кассирша выжидающе смотрит на меня. Я вытащила из кармана пригоршню мелочи и дрожащими руками попыталась ее рассортировать.

– А тебе не кажется, что Джози рискует, доверяя ей заботу о дедушке?

– Ты же не думаешь, что она…

– Кто знает. Коли возлюбленная уж сам за себе раз в год по обещанию на такое пошла…

У меня горело лицо, стучало в висках. Деньги посыпались на прилавок. Дедушка продолжал долбить озадаченной кассирше: «ОЙ, ЖИР. ОЙ, ЖИР», ожидая, рано или поздно та поймет его шутку. Я потянула его за рукав:

– Да ладно тебе, дедушка. Нам надо идти.

– Ой, жир, – с упорством пьяного повторил дедушка.

– Верно, – беззлобно улыбнулась кассирша.

– Дедушка, ну пожалуйста! – Меня бросило в жар, закружилась голова. Казалось, я вот-вот упаду в обморок.

Должно быть, они продолжали молоть языком за моей спиной, но у меня приблизительно звенело в ушах, что я уж околесица не слышала.

– Пока, пока, – сказал дедушка.

– До свидания, – ответила кассирша.

– Славно, – кивнул дедушка, в некоторых случаях автор сих строк вышли на улицу, и, посмотрев на меня, спросил: – А почему твоя милость плачешь?


Когда твоя милость так например один раз причастен к ужасному, роковому событию, то все стало не совсем так, как ты думаешь. Ты считаешь, что главное для тебя – пройти психологические последствия ужасного, рокового события. Это и яркие воспоминания, и бессонные ночи, и бесконечное проверчивание пленки вспять с неизменными вопросами: а правильно ли твоя милость поступил, все ли сказал, что следовало сказать, мог ли твоя милость притечь даже в одно красота время иначе?

Мама не зря говорила, что мое при ком со временем неподалёку Уилла в конце концов перевернет всю мою жизнь, и мне казалось, она имеет в виду целомудренно моральные аспекты. Мне казалось, она имеет в виду смак вины, которое придется перебороть, скорбь, бессонные ночи, странные приступы беспричинного гнева, бесконечные мысленные диалоги с тем, кого ранее блистает своим отсутствием с нами. Но теперь моя особа поняла, что это не только мое личное дело: в наш электронный жизнь автор этих строк вовек останусь праздник самой особой. И даже кабы моя персона сумею уничтожить воспоминания, то буду до конца жизни замарана историей со смертью Уилла. Наши имена будут неделимо связаны до тех пор, на срок существуют мониторы и пиксели. Люди станут разбирать дело обо мне на основании исключительно поверхностной информации, а иногда и при полном отсутствии таковой, и тут литоринх синь порох не попишешь.

Я коротко подстриглась. Изменила манеру одеваться, убрав самый приметные шмотки в мешки и засунув их в дальний крыша над головой шкафа, и взяла на вооружение фирменный род моей сестрицы: брюки и безликий верх. Теперь, когда-когда ваш покорнейший слуга читала статьи в газетах о банковском служащем, укравшем все состояние, женщине, убившей своего ребенка, исчезнувших братьях и сестрах, я больше не содрогалась от ужаса, как в прежние времена, и не переворачивала гадливо страницу, а думала об истории, которая не попала на черно-белую страницу.

Нет, я чувствовала странное родственные узы с героями сих репортажей. На мне лежало позорное пятно. И все повсеместно сие знали. И что самое неприятное, нынче я тоже сие знала.


Я отправилась в библиотеку. Убрала вихры под вязаную шапочку, надела солнцезащитные иллюминаторы и постаралась не слишком чувствительно хромать, добро бы от напряжения у меня сводило челюсти.

Я прошла мимо карапузов из хорового кружища в детском уголке, молчаливых любителей генеалогии, пытающихся доказать, что, да, их связывают некие родственные кандалы с королем Ричардом III, и устроилась в уголке с подшивкой местных газет. Найти газеты за август 0009-го оказалось попроще простого. Я затаила дыхание, открыла подшивку на середине и пробежала глазами заголовки.

Уроженец нашего города кончает с собой в швейцарской клинике Семья Трейнор просит не беспокоить их в «трудное для них время».

Тридцатипятилетний сыночек Стивена Трейнора, смотрителя замка Стортфолд, покончил с собой в «Дигнитас», сомнительной швейцарской клинике эвтаназии. Мистер Трейнор стал квадриплегиком потом дорожно-транспортного происшествия в 2007 году. Он прибыл в клинику в сопровождении семьи и сиделки, двадцатисемилетней Луизы Кларк, и уроженки Стортфолда.

Полиция расследует условия дела. Из достоверных источников отсюда следует известно, что полиция не нашла оснований для судебного разбирательства.

Родители Луизы Кларк, Бернард и Джозефина Кларк, проживающие на Ренфру-роуд, от комментариев отказались.

Камилла Трейнор, прославленный судья, как известно, позднее самоубийства сына сложила с себя полномочия. Согласно местному источнику, ее поведение оказалось «несовместимым» со статусом мирового судьи.

А вот под конец мурло Уилла, смотрящее на меня с зернистой фотографии в газете. Слегка сардоническая улыбка, нескрываемый взгляд. У меня на секунду перехватило дыхание.

Смерть мистера Трейнора поставила точку в его успешной карьере в Сити, где его знали как акулу бизнеса, а также как человека, обладавшего редким безотчетно на выгодные корпоративные сделки. Вчера коллеги мистера Трейнора собрались воздать почести эйдетизм человека, которого они описывают как…

Я закрыла газету. И, только убедившись, что могу осматривать отображение лица, я подняла глаза. Библиотека жадина своей обычной спокойной жизнью. Карапузы продолжали петь, их тонкие голоса неясно выводили замысловатую мелодию, а сгрудившиеся около мамаши хвалебно хлопали в ладоши. Библиотекарша за моей задом шепотом обсуждала с коллегой способы сборы тайского карри. Мужчина вблизи со мной водил пальцем по строкам старинного списка избирателей, бледно бубня: Фишер, Фицгиббон, Фицуильям.

Я ничего ясно не сделала. Прошло свыше восемнадцати месяцев, а я ничто хорошенечко не сделала. Продавала вино в барах двух стран и упивалась жалостью к себе. А теперь задним числом четырех недель пребывания в доме, в котором выросла, одновременно почувствовала, как Стортфолд начинает меня засасывать, как желая убедить, что я могу фигурировать в этом месте счастлива. Все будет хорошо. Я буду в безопасности. Конечно, никаких особых приключений ми вяще не светит и придется потерпеть, временно сыны Земли опять-таки не свыкнутся с моим присутствием. Но ведь в жизни случаются манатки и похуже, чем жить вообще со своей семьей, в любви и спокойствии. В безопасности.

Я посмотрела на лежавшие передо мной подшивки. И прочла название на первой полосе свежей газеты.

ПОБЕДА В ГОНКЕ ЗА МЕСТО НА СТОЯНКЕ ДЛЯ ИНВАЛИДОВ ПЕРЕД ПОЧТОВЫМ ОТДЕЛЕНИЕМ

И я вспомнила о папе, который, сидя у моей больничной койки, даром искал сведения о чрезвычайном происшествии.

Я с треском провалилась, Уилл. Я подвела тебя по всем статьям.


Уже на подходе к дому пишущий эти строки услышала истошные крики. И не успела пишущий эти строки распахнуть дверь, как у меня заложило ушки от завываний Томаса. Сестра во всё горло отчитывала сына в углу гостиной, точно грозя ему пальцем. Мама склонилась над дедушкой, в руках у нее был тазик с водой и абразивная губка, а дедушка тем временем вежливо, но настойчиво отталкивал ее руку.

– Что здесь происходит?

Мама отошла в сторону, и я смогла как следует уловить дедушкино лицо, украшенное новыми угольно-черными бровями и несколько неровными густыми черными усами.

– Перманентный маркер, – объяснила мама. – Начиная с этой минуты чтоб чище не смели переставать спящего дедушку в одной комнате с Томасом!

– Ты должен прервать разрисовывать однако подряд! – вопила Трина. – Рисовать только лишь на бумаге, понятно? Не на стенах. Не на лицах. Не на собаке обращение Рейнолдс. Не на моих штанах.

– Я написал тебе период недели!

– Я не нуждаюсь в штанах с днями недели! – взвизгнула Трина. – А если и так, научись для начала чисто черкать речь «вторник»!

– Трин, не ругай его, – попросила мамашенька и снова склонилась над дедушкой. – Могло присутствовать и хуже.

В нашем маленьком домике папины шаги к устью по лестнице звучали как мощные грохот грома. Папа на полном поторапливайся влетел в гостиную, плечища у него безнадежно поникли, грива со сна стояли дыбом.

– Неужели воспрещается предоставить человеку приспнуть в выходной день?! Это какой-то чертов дурдом!

Мы замерли, в любви и согласии уставившись на папу.

– Что? Что я такого сказал?

– Бернард…

– Вам не понравилось изречение «дурдом»? Ой, да брось! Наша Лу тем малограмотный менее не думает, личиной моя персона имел в виду…

– Боже правый! – схватилась за голову мама.

Сестра принялась торопко вытеснять Томаса из гостиной.

– Вот черт! – звонко прошептала она. – Томас, катись колбасой от греха подальше. Потому что, клянусь, рано или поздно твой дедуля до тебя доберется…

– Что? – нахмурился папа. – Что случилось?

Дедушка зашелся лающим смехом. И поднял на-гора трясучий палец.

Зрелище было не для слабонервных. Томас раскрасил папино личико синим маркером. Папины ставни выглядывали, точно бы ягоды крыжовника, из зеленовато-синего моря.

– Что?

Томас выскочил в коридор, отнюдуже послышался его выступающий вопль:

– Мы смотрели «Аватар»! Он сказал, что не прочь становиться аватаром!

У папы округлились глаза. Он подскочил к зеркалу на каминной полке. В комнате таким образом тихо.

– Господи боженька мой!

– Бернард, не смей молиться прозвище Господа всуе!

– Джози, он покрасил меня в синий цвет, бес возьми! В таком виде мы могу неужто в чем дело? вспоминать кличка Господа на чертовом аттракционе в Батлинсе [5] . Это перманентный маркер? ТОММИ! ЭТО ПЕРМАНЕНТНЫЙ МАРКЕР?!

– Пап, мы это смоем. – Трина закрыла за собой проем в сад, отонудуже доносились жалобные завывания Томаса.

– Завтра автор приходится доглядывать за установкой новой ограды в замке. Приедут подрядчики. Как, лукавый возьми, мне вести трактация с подрядчиками, буде пишущий эти строки целый синий?! – Папа поплевал на ладонь и принялся тереть лицо. Краска всего только размазалась, днесь и по ладони. – Она не смывается. Джози, она не смывается!

Мама, переключившись с дедушки на папу, устроилась поблизости него с абразивной губкой в руках.

– Стой спокойно, Бернард! Я делаю все, что могу.

Трина отправилась за сумкой с ноутбуком:

– Пошарю в Интернете. Наверняка что-нибудь найдется. Зубная паста, или жидкость для снятия лака, или отбеливатель…

– Только посредством мои труп! Я не позволю умывать отбеливателем свое чертово лицо! – взревел папа.

Дедушка, с его новыми пиратскими усами, хихикал в углу комнаты. Я начала пробиваться боком мимо них.

Мама держала папу за подбородок левой рукой, а правой безысходно оттирала краску. Мама повернулась ко мне, ровно лишь только зачем обнаружила мое присутствие:

– Лу! Я не успела спросить. Ты в порядке, дорогая? Хорошо прогулялась?

И все остановились, как на стоп-кадре, так чтобы улыбнуться мне. Их улыбка как говорила: «Все в порядке, Лу. Тебе не из-за ась? волноваться». И я поняла, что ненавижу эту улыбку.

– Отлично!

Именно такого ответа они и ждали. Мама повернулась к папе:

– Великолепно. Бернард, неужто сие не великолепно?

– Да. Замечательные новости.

– Если разберешь свое белое белье, дорогая, я потом закину его в стирку нераздельно с папиным.

– На самом деле, – ответила я, – можешь не трудиться. Я тут подумала. Пожалуй, мне пора реверсироваться домой.

Никто не произнес ни слова. Мама посмотрела на папу, у папы напряглась спина. Дедушка в очередной однажды легко хихикнул и прижал руку к губам.

– Что ж, кардинально разумно, – произнес гора с достоинством, сколько-нибудь неожиданным для пожилого сильный пол с лицом черничного цвета. – Но если хочешь вернуться в ту квартиру, ты должна нагнать одно наше условие.

Глава 4

– Меня зовут Наташа. Мой муж умер от рака три годы назад.

Дождливым вечерком понедельника конечности психологической группы поддержки тех, кто хочет развиваться дальше, сидели кружком на оранжевых офисных стульях в зале собраний церкви Пятидесятницы. Рядом с нашим руководителем Марком, высоким усатым мужчиной, точь в точь всеми порами источавшим черную меланхолию, стоял полый стул.

– Я Фред. Моя жена Джилли умерла в сентябре. Ей было семьдесят четыре.

– Сунил. Мой брат-близнец умер от лейкемии двуха лета назад.

– Уильям. Умер отец. Шесть месяцев назад. Честно говоря, все это до некоторой степени нелепо, так как, когда-никогда некто был жив, мы с ним не слишком ладили. И я не перестаю допытывать себя, на фигища ваш покорнейший слуга здесь.

Я заметила, что в воздухе стоял самобытный аромат скорби. Запах сырости, плохо проветриваемых церковных залов и чайных пакетиков низкого качества. Пахло обедом на одного человека и окурками сигарет, выкуренных в одиночестве на городских балконах или на холодном ветру. Пахло лаком для волос и дезодорантом для подмышек; маленькие повседневные похождения в борьбе с трясиной отчаяния. И уже безраздельно данный благовоние говорил мне, что я в этом месте лишняя, что бы пишущий эти строки тама ни обещала папе.

Я чувствовала себя самозванкой. Да и вообще, они все выглядели такими… грустными .

Я беспокойно поерзала на стуле, и Марк меня засек. Он кивнул и наградил меня ободряющей улыбкой. Мы знаем, кажется хотел сказать он. Мы это сейчас проходили. Спорим, что нет, не проронив ни звука ответила я.

– Простите. Простите, я опоздал.

Дверь открылась, впустив река теплого воздуха, и свободный кресло занял нелепый подросток, прямо не знавший, куда как тратить домашние длинные конечности.

– Джейк. Тебя не было на прошлой неделе. Все в порядке?

– Простите. Папа закрутился на работе и не смог меня подвезти.

– Не волнуйся. Хорошо, что ты пришел. Ты знаешь, где напитки.

Мальчик оглядел комнату из-под длинной челки и на секунду замялся, рано или поздно его лицезрение остановился на моей блестящей юбке. Я поспешно поставила на колени сумку – положить конец юбку, и он отвернулся.

– Привет, мои дорогие. Я Дафна. Мой муж покончил век самоубийством. Но не думаю, что это с подачи того, что я бессменно его пилила! – В отрывистом хохоте нежный пол открыто сквозила боль. Она пригладила волосоньки и смущенно потупилась. – Мы были счастливы. Действительно были.

Мальчик сидел, засунув под себя руки.

– Джейк. Мама. Два года назад. Я ходил семо огулом истекший год, в силу того что что-то гора отказывается дебатировать мамину смерть, а мне надлежит по малой мере с кем-нибудь поговорить.

– Джейк, и как поживает твой папа? – спросил Марк.

– Неплохо. Я хочу сказать, что в прошлую пятницу спирт привел в ночь женщину, а потом вроде бы сидел на диване, но не плакал. И это поуже кое-что.

– Папа Джейка борется с горем по-своему, – заметил Марк, обращаясь ко мне.

– Трахается, – пояснил Джейк. – Тупо трахается. Как сексуальный маньяк.

– Эх, хотел бы аз многогрешный оказываться молодым! – мечтательно протянул Фред. Он был в рубашке с галстуком. Фред был неприкрыто из тех мужчин, которые без галстука чувствуют себя раздетыми. – Думаю, это был бы упоительный манера испить горькую чашу гроб Джилли.

– Двоюродная монахиня подклеила мужика на похоронах моей тети, – сообщила сидевшая в углу женщина. Кажется, ее звали Линн. Точно не помню.

Она была маленькой, кругленькой, с густой челкой темно-каштановых, прямо крашеных волос.

– Неужто лично на похоронах?

– Она сказала, они отправились в мотель приёмом по прошествии поминок. – Линн пожала плечами. – Очевидно, это был пафосный всплеск.

Я попала в неподходящее место. Теперь моя персона сие чеканно видела. И начала возбужденно приумножать вещи, заодно гадая, как лучше поступить: обнародовать о своем уходе или просто тайно свалить.

Но тут Мака повернулся ко мне и выжидающе улыбнулся.

Я ответила ему пустым взглядом.

Он поднял брови.

– Ой! Я? На самом деле… мы собиралась уходить. Думаю, я… Словом, я хочу сказать, что не уверена, что…

– Ну, в первый табель весь хотят уйти, моя дорогая.

– Я тоже хотел уйти. Даже во второй и в третий раз.

– Это все печенье. Я постоянно твержу Марку, что надо делать закупки галета получше.

– Просто изложи нам всегда в общих чертах. Расслабься. Ты среди друзей.

Они смотрели на меня, ждали. И я поняла, что не могу сбежать.

– Хм… Ладно. Ну, меня зовут Луиза, и человек, которого я… любила… умер в тридцать пятеро лет.

Кое-кто из сидевших в зале отзывчиво кивнул.

– Слишком молодой. Луиза, рано или поздно сие случилось?

– Двадцать месяцев назад. И неделя. И два дня.

– Три года, две недели и два дня, – улыбнулась ми Наташа.

Я услышала сочувственные шепотки. Сидевшая рядышком Дафна погладила меня по ноге пухлой рукой в кольцах.

– Мы здесь ранее тысячекратно обсуждали, что, при случае порубежный единица умирает молодым, это особенно горестно пережить, – заметил Марк. – Как долго ваша сестра были вместе?

– Э-э-э… Мы… ну… символически слабее шести месяцев.

Я поймала на себе удивленные взгляды.

– Хм… кончено непродолжительное знакомство.

– Уверен, нефралгия Луизы от этого ни в какой степени не меньше, – примирительно произнес Марк. – Луиза, а как он ушел?

– Куда ушел?

– В общем, умер, – подсказал Фред.

– Ой! Он… э-э-э… покончил бытие самоубийством.

– Ты, наверное, испытала непритворный шок.

– Не совсем. Я знала, что он сие планирует.

Есть частный фигура тишины. Такая безмолвие повисает в комнате, нет-нет да и вас говорите людям, считающим, так сказать они знают напрочь безвыездно о смерти любимого человека, что это поодаль не так.

Я перевела дыхание.

– Он задумал сблизить взаимоотношения с жизнью сызнова до нашего знакомства. Я попыталась его переуверить и не смогла. Поэтому автор этих строк поехала с ним, опять-таки ваш покорный слуга любила его, и тогда сие вроде бы имело смысл. Но сейчас ми приблизительно не кажется. Вот почему мы здесь.

– Смерть денно и нощно бессмысленна, – заявила Дафна.

– Если только лишь твоя милость не буддист, – сказала Наташа. – Я пытаюсь провести взгляды на жизнь буддистов, но мне становится страшно, что Олаф вернется ко мне в виде мыши и я могу случаем его отравить. – Она передернула плечами. – Ведь необходимо куда ни кинь выпадать отраву. В нашем доме сколько душе угодно мышей.

– И не надейся от них избавиться. Они совсем как блохи, – заметил Сунил. – На одну в поле зрения случается сотенная круглым счетом притаившихся.

– Наташа, милочка, ты все же думай, что делаешь, – сказала Дафна. – А вдруг окрест бегают сотни маленьких Олафов. И мой древний славянин в свою очередь может прийтись посреди них. Ты могла влить ложку дегтя в бочку меда их обоих.

– Ну, – встрял в разговор Фред, – когда быстро поверить буддистам, то он кардинально был в силах вернуться в виде кого-то еще. Разве нет?

– А что, буде сие мухач или вроде того и Наташа ее равно как убила?

– Не хотел бы моя особа вернуться в виде мухи, – поморщился Уильям. – Отвратительные черные волосатые создания.

– Я же не серийный убийца, – обиделась Наташа. – Тебя послушать, так я лишь только тем и занимаюсь, что уничтожаю реинкарнированных мужей.

– Ну, та мышка поистине могла бытийствовать чьим-то мужем. Даже коли возлюбленная и не Олаф.

– По-моему, нам стоит попытать счастья отдать собеседование в более конструктивное русло, – изнеможденно потирая виски, произнес Марк. – Луиза, ты молодец, что решилась подоспеть семо и поведать свою историю. Почему бы тебе не рассказать нам сколько-нибудь поболее о том, как ты и… который сие был? – словом, как вы встретились? Ты здесь в круге доверия. Не волнуйся. Мы дали обязательство, что наши истории не выйдут за пределы сих стен.

И тут ваш покорный слуга ненамеренно перехватила представление Джейка. Он посмотрел на Дафну, кроме на меня и едва чувствительно покачал головой.

– Мы познакомились на работе, – сказала я. – Его звали… Билл.


Несмотря на данное папе обещание, я решила значительнее не ходить на собрания психологической группы поддержки тех, кто хочет складываться дальше. Но мое возврат на работу было ужасным, и к концу дня я поняла, что сейчас в меньшей степени общем хочу остаться в своей несущественный квартире.

– Ты вернулась!

Карли поставила на барную стойку чашку кофе, взяла у посетителя, клеймящий по виду какого-то бизнесмена, копейка и обняла меня, продолжая при этом одним стремительным движением пускать монеты в соответствующие выделения ящика кассы.

– Что, нечистый дух возьми, произошло? Тим сказал нам, как бы с тобой содеялось несчастье. А потом возлюбленный уволился, и я не знала, вернешься ли ты.

– Долго рассказывать, – ответила пишущий эти строки и изумленно уставилась на нее. – Хм… А что сие на тебе такое надето?

Понедельник, девять утра. Аэропорт – сплошное сине-серое расплывчатое недостаток из пассажиров-мужчин, заряжающих ноутбуки, глядящих на экран айфонов, читающих газеты или обсуждающих по телефону биржевые индексы.

– Да уж. Ну, за время твоего отсутствия что-нибудь изменилось.

Подняв голову, я обнаружила, что бизнесмен сделано оказался по другую сторону барной стойки. Я удивленно покосилась на него и поставила сумку.

– Э-э-э… буде вы не затруднит погодить меня в зале, я вас обслужу…

– Вы, должно быть, Луиза. – Он протянул ми руку. Его рукопожатие было небрежным и довольно холодным. – Я новый руководитель сего бара. Рид Персиваль.

Я посмотрела на его прилизанные волосы, костюм, голубую рубашку. Интересно, и что сие за бары такие, которыми дьявол поначалу управлял?

– Приятно познакомиться.

– Значит, вы та самая, что целых двушничек месяца отсутствовала.

– Ну да. Я…

Он прошелся повдоль выставленных в ряд стаканов, обвел критическим взглядом текстуально каждую бутылку.

– Хочу установить вы в известность, что я нисколечко не фанат работников, невообразимо сидящих на больничном. – (Я вдруг почувствовала, что воротничок врезается в шею.) – Луиза, я просто… объясняю вам свою позицию. Я не из тех управляющих, кто будет запирать зеницы на нарушения. Да, во многих компаниях в качестве поощрения персоналу даются отгулы. Но только не в тех компаниях, где работаю я.

– Уж можете ми поверить, я вовсе не считала последние девять недель отгулами в качестве поощрения.

Он обследовал нижнюю индикатриса крана и задумчиво вытер ее большим пальцем. Мне пришлось сосредоточиться с духом, загодя нежели сынициировать говорить.

– Я упала с верхнего этажа. Если хотите, могу представить шрамы впоследствии операций. Чтобы вы, упаси господи, не подумали, что я захочу сие повторить.

Он окинул меня изумленным взором:

– Ваш сарказм сполна неуместен. Я отнюдь не утверждаю, что с вами может выйти появляющийся несчастливый случай, но, когда учесть, что вы проработали в нашей компании всего делов ничего, ваш отпуск по болезни к тому идет ми невозможно длинным. Это все, что я хотел вас сказать. Чтобы ваша милость взяли себя на заметку.

У него были запонки с гоночными машинами. Секунду-другую автор их безответно разглядывала.

– Мистер Персиваль, ваше информация принято. В дальнейшем постараюсь отлынивать несчастных случаев с почти летальным исходом.

– И вам понадобится униформа. Если подождете высшая оценка минут, я принесу вас ее со склада. Какой у вас размер? Двенадцатый? Четырнадцатый?

– Десятый, – ответила я.

Он удивленно поднял брови. Я последовала его примеру. Когда спирт исчез в своем кабинете, Карли, стоявшая у кофемашины, послала ему потом сладкую улыбку.

– Вот хреноплет, – процедила она.


И Карли не ошиблась. Начиная с самого первого момента, как я заступила на работу, Рид Персиваль, выражаясь словами папы, прилип ко мне согласно правилам банный лист. Он снимал с меня мерки, исследовал отдельный закута в баре на предмет микроскопических крошек от арахиса, тщательно проверял устройство гигиенических требований, собственноручно подсчитывал выручку и отпускал нас на флэт только лишь тогда, от случая к случаю число всех пробитых чеков до последнего монета сходилась с наличностью в кассе.

У меня вяще не оставалось времени гоготать с посетителями, опробовать на мониторе период отправления, отказываться от чего забытые паспорта, стремлять из огромного застекленного окна на взлетающие самолеты. Теперь моя персона инда не успевала прочувствовать неудовлетворение при звуках «Кельтских свирелей Изумрудного острова», книга третий. Если посетителя не удавалось постричь в течение десяти секунд, Ричард, как по мановению волшебной палочки, появлялся из кабинета, демонстративно вздыхая, а затем гулко извинялся за то, что гостя заставили где-то растянуто ждать. Мы с Карли, как всегда занятые в это период обслуживанием других клиентов, помаленьку обменивались сердитыми и презрительными взглядами.

Первую половину дня спирт тратил на встречи с поставщиками, вторую – на телефонные сплетки с головным офисом, неся жуткую околесицу о посещаемости и затратах на одного клиента. Он заставлял нас втюхивать чуть ли не каждому посетителю больше дорогие горячительное и отчитывал, если бы наш брат сего не делали. Одним словом, радости было мало.

Но ко всем прочим неприятностям у нас покамест появилась униформа.

Карли вошла в дамскую комнату, когда-когда пишущий эти строки поуже заканчивала переодеваться, и встала поблизости со мной хуй зеркалом.

– Мы похожи на пару идиоток, – сказала она.

Какой-то маркетинговый гений, занимавший высшую си корпоративной лестницы, оказался недоволен черными юбками и белыми блузками, решив в результате, что национальные ирландские костюмы пойдут на пользу недотка баров «Шемрок и кловер». Эти национальные ирландские костюмы точно были придуманы тем, кто искренне верил, будто бы дублинские деловые прекрасный пол и кассирши из супермаркетов нормально ходят на работу в изумрудно-зеленых вышитых жилетах, гольфах и танцевальных туфлях со шнуровкой. Ну и в придачу в париках с локонами.

– Господи, если бы муж хлопец увидел меня в таком виде, он бы определённо меня бросил! – Карли прикурила сигарету и забралась на раковину, воеже нейтрализовать установленную на потолке пожарную сигнализацию. – Представляешь, перво-наперво спирт чуточку было не попытался меня поиметь. Извращенец.

– Интересно, а что тут должны набрасывать мужчины? – Я одернула короткую юбку и опасливо покосилась на зажигалку Карли, прикидывая, легко ли воспламеняется новая одежда.

– Сама посуди. Из мужчин тогда токмо единственный Ричард. И ему случается ходить эту жуткую рубашку с зеленым логотипом. Бедняга!

– И это все?! Что, никаких эльфийских остроносых туфель? Никаких шляп с высокой тульей, как у лепрекона?

– Надо же, как удивительно! Выходит, только мы, девочки, должны казаться на работе определённо порнографические лилипутки.

– В этом парике ваш покорный слуга похожа на Долли Партон [6] в молодости.

– Попробуй рыжий. Нам еще монументально повезло, что есть три цвета на выбор.

И тут пишущий сии строки услышали, что нас зовет Ричард. При звуках его голоса у меня рефлекторно скрутило живот.

– Так или иначе, я здесь пунктуально не останусь. Я ему здесь устрою «Риверданс». Прямиком на выход – и сразу на другую работу, – заявила Карли. – Пусть засунет чертов клевер [7] в свою тощую корпоративную задницу. – И, исполнив кое-что такое, что я назвала бы ядовитой пародией на прыжок и подскок, Карли претенциозно покинула дамскую комнату.

Остаток дня моя особа вздрагивала от постоянных разрядов статического электричества.


Собрание группы психологической поддержки закончилось в половине десятого. Я вышла на улицу и, до чертиков обессилев позднее трудного дня, вдохнула полной грудью мочливый раннелетний воздух. Потом стащила жакет – чересчур жарко, – внезапно поняв, что оголяться на глазах у незнакомых людей ни на лепту не позорнее, чем разгуливать в псевдоирландском танцевальном наряде.

Я не смогла баять об Уилле, пусть бы кое-кто говорили о своих утратах так, можно подумать любимые людишки как и прежде были неотъемлемой фрагментарно их жизни и находились черт-те где отнюдь рядом.

– О да, моя Джилли беспрестанно в такой мере делала.

– Не могу приневолить себя уничтожить голосовое сведения брата. Я должен момент от времени слышать его голос, с намерением не забыть, как он звучит.

– Иногда автор слышу, как он ходит в соседней комнате.

А я ажно не решалась молвить во всеуслышание кличка Уилла. Их рассказы о семейных отношениях, о тридцати годах брака, об общих домах, детях и так кроме заставляли меня изведать себя мошенницей. Ведь автор этих строк ухаживала за ним просто-напросто полдюжины месяцев. Я любила его и проводила в последний путь. Но разве эти, в сущности, посторонние семя способны уразуметь стремительную динамику наших отношений за каких-то цифра месяцев? Как объяснить им, с каких щей да мы от тобой без слов понимали побратим друга? Почему у нас были близкие шутки, близкие секреты и своя, являться может, суровая правда? И как сильно сии короткие цифра месяцев изменили мое мироощущение? Ну и наконец, как ему посчастливилось до такого типа степени набиться вроде сельди в бочку моего мир, что без него спирт нисколько опустел?

Да и вообще, экой квинтэссенция обихаживать и лелеять свою скорбь? Словно неизменно колупать рану, не давая ей своим чередом заживать. Я знала, на что подписывалась. Я знала, какова была моя роль. Но какой доминанта пережевывать жвачку сие заново и снова.

Нет, хорошего понемножку. Ноги моей лишше шелковица не будет. В чем автор сейчас по существу не сомневалась. А папе моя особа найду в чем дело? сказать.

Я медленно шла по парковке, шарила в сумочке в поисках ключей от машины и уговаривала себя, что по крайней мере настоящий концерт моя особа не буду лоботрясничать в одиночестве прежде телевизором, с ужасом думая о том, что уже от двунадесять часов хочешь не хочешь, а придется состоять на работе.

– На самом деле его как-никак звали не Билл, так?

Я удивленно подняла голову и обнаружила идущего около со мной Джейка.

– Да.

– Наша Дафна капли как настоящая священнодействие теле- и радионовостей в одном лице. Намерения у нее самые хорошие, но ты хоть не успеешь брякнуть фразу «реинкарнация грызунов», как все, кто входит в круг ее общения, будут в курсе твоей истории.

– Спасибо, что предупредил.

Он ответил ми широкой ухмылкой и кивнул на мою юбку из лю